Брачный договор для чужой невесты, или Мелкий шрифт кусается! - Тая Подлунная

— Первая держать не будет.

— Сколько?

— Мало.

Отличная единица измерения.

Внесём в реестр: один «мало» равен времени, за которое попаданка в корсете должна добраться до внутреннего хранилища, забрать живой брачный договор и не умереть.

Я побежала к дальней стене. За шкаф, в каменный коридор, к серебряной пластине.

Печать прыгнула на пластину раньше меня.

— Открывай.

— Я?

— Ты.

— Я не знаю формулы.

— Формула знает тебя.

К пункту седьмому все мистические инструкции, оформленные как загадки.

Снаружи первая дверь архива наконец сдалась. Грохот прокатился по полкам. Где-то упал футляр. Свитки внутри зашуршали так, будто весь архив одновременно втянул воздух.

Конструкт вошёл. Тяжёлый шаг. Пауза. Ещё шаг. Он не искал. Его вели.

— Эленора, — сказала Печать.

Без «юристочка».

Это ударило сильнее.

Я положила ладонь на серебряную пластину. Холод, потом укол: не настоящий, а память укола.

Кровь у алтаря. Свиток. Печать. Пункт двадцать один-четыре. Семьдесят два часа, которые перестали быть сроком и стали тиканьем с последствиями вне права.

Пластина дрогнула.

— Я Старший толкователь, — сказала я.

Голос сорвался, плохо. Я повторила.

— Я Старший толкователь спорного договора. Открыть хранилище для защиты оригинала.

Серебряные прожилки вспыхнули не ярко, а деловито.

Вот это я понимала. Дверь открылась. Печать прыгнула мне на манжету.

— Внутрь.

Мы вошли, и дверь закрылась за нами сама, но не полностью: щель осталась. Плохо, а времени нет.

Во внутреннем хранилище было холодно и слишком тихо, как в помещении, где документы пережили больше людей, чем обязаны помнить.

Свиток лежал в нише.

Живой брачный договор: мой юридический кошмар, моё дело, мой единственный вещественный аргумент против людей, которые считали меня заменяемой строкой.

Я подошла. Снаружи конструкт ударил во вторую дверь. Ещё ближе.

Серебро пластины звякнуло. Печать зашипела.

— Бери.

Я протянула руки. Свиток открыл глаз на этот раз не притворяясь.

Смотрел прямо. Документы вообще не должны смотреть с таким ожиданием. Это портит рабочую дистанцию.

— Не время, — сказала я ему. — У нас выемка с применением грубой силы.

Край пергамента дрогнул. Если это была обида, пусть выскажет её после выживания.

Свиток оказался теплее, чем раньше. И тяжелее. Или это руки наконец поняли, что держат не бумагу.

Я прижала его к груди как своё доказательство. Снаружи вторая дверь треснула. Печать сорвалась с манжеты и встала на край свитка.

— Я кусну первого, кто войдёт.

— Если это конструкт?

— Особенно если конструкт.

— Если Дриан?

Печать щёлкнула медленно зубцами.

— Тогда сначала послушаем, как он врёт.

Вторая дверь ударилась внутрь и не открылась, но серебряные прожилки по пластине погасли на треть. Ещё удар — и щель стала шире.

Я отступила к дальней стене, свиток прижат к груди, Печать на нём, сердце где-то в горле, где ему юридически не полагалось находиться.

На третьем ударе дверь не сломалась. Она открылась от формулы, произнесённой снаружи ровно, тихо, без нажима, архивным голосом.

Конструкт первым не вошёл. Он стоял за спиной человека, как инструмент, который уже выполнил черновую работу и теперь ждёт правки.

В дверях внутреннего хранилища стоял Дриан Эйт-Мэррус: аккуратный, сухой, серый, совершенно не похожий на человека, который только что атаковал аббатство через чужие руки.

Как документ, который слишком долго лежал в правильной папке и научился считать себя законом.

Конструкт вошёл следом. Серебряная пластина за ними закрылась сама, тихо и почти вежливо, как всякая хорошая ловушка, которая не любит сквозняков и свидетелей.

Он посмотрел мимо Печати — на меня.

— Леди Лидская, — сказал Дриан. — Вот теперь мы можем говорить без посредников.

Глава 43. Дриан и контракт, физическая ставка

Посредников, по мнению Дриана, в комнате не осталось.

Это было интересное заявление для человека, у которого за спиной стоял высокий молчаливый конструкт с пальцами, рассчитанными не на каллиграфию, а на демонтаж живых препятствий.

У Дриана была удобная арифметика: свой инструмент посредником не считается. Это уже часть руки, только железная и с правом ломать двери.

Почти как перо. Только перо обычно не проламывало двери.

Я прижала свиток к груди так плотно, что край футляра впился в ребро.

Печать прижалась к свитку всем телом и не щёлкала. Значит, в деле появился пункт, по которому даже она не хочет давать устное заключение до изучения материалов.

Дриан Эйт-Мэррус сделал неспешный шаг внутрь.

Архив за его спиной оставался серым, пыльным и до оскорбления деловым. Полки, ниши, шкафы, серебряная пластина двери. Всё на своих местах. Если бы не конструкт и не брачный договор у меня в руках, можно было бы решить, что нотариус пришёл сверить опись.

— Леди Лидская, — сказал он, — отдайте свиток.

— Звучит как просьба.

— Это форма, — уточнил Дриан. — Просьбы в вашем положении были бы неуважением.

Вот за это я и не люблю хороших юристов. Плохой хотя бы угрожает честно: отдайте, иначе будет больно. Хороший сначала выбирает регистр, в котором больно будет выглядеть как соблюдение процедуры.

Конструкт за его спиной чуть сместил ладонь. Просто напомнил помещению, что у нотариуса есть приложение к аргументации.

Дриан посмотрел на свиток. Оценивающе. Как на документ, в котором обнаружили ошибку, но ещё можно успеть заменить лист до подачи.

— Я просто заберу его, — сказал он. — Если вы отдадите сейчас, вам не придётся стоять между родом Эйт и его последней возможностью сохранить себя.

— Очень трогательно.

— Нет, — сказал Дриан. — Трогательного здесь ничего нет. Род живёт триста лет. Носитель — сорок. Статистически замена носителя выглядит менее жестоко, чем падение рода вместе с землями, людьми и обязанностями.

Печать тихо втянула воздух. Значит, слушала, не перебивала. Значит, хуже, чем я думала.

— Статистически, — сказала я, — почти любое убийство можно сделать аккуратным, если выбрать достаточно крупную таблицу.

Дриан перевёл взгляд на меня.

— Вы тоже это знаете.

Неприятная точная фраза. Я знала.

Клиентки тоже иногда становились строкой в таблице: брачный режим, доли, квартира, ипотека, дети, штраф за разглашение. Не кровь. Не магия. Не родовая печать на горле. Просто пункты, которые потом жили лучше человека.

Я могла бы сказать, что я изменилась. Но суд не принимает личностный рост в качестве улики.

— Отдать не могу, — сказала я.

Дриан слегка наклонил голову. Как архивист, который услышал ожидаемую ошибку в диктовке.

— Тогда я его сожгу здесь.

Слова легли ровно. Как пункт повестки.

— И вас вместе с ним, — добавил Дриан. — Юридически это будет несчастный случай. Внутреннее хранилище повреждено конструктом, защитные формулы перегрелись, инородная Старшая толковательница оказалась в эпицентре. Все будут грустить.

Конструкт сделал шаг. Теперь он был в комнате полностью. Дверь за ним была закрыта