Брачный договор для чужой невесты, или Мелкий шрифт кусается! - Тая Подлунная

— Щедро.

— Практично.

Дриан опустил руки на палец ниже и сразу остановился, когда мантия шевельнулась.

Умный. Ненавижу умных противников. Глупого можно поймать на тщеславии, страхе или желании объяснить всё с самого начала. Умный сам выбирает, какую часть правды продать за лишнюю минуту свободы.

— Если я откажу? — спросил Маркеран.

— Я закроюсь, — ответил Дриан. — Вы получите меня живым, документы частично, конструкт целиком — и ни одного слова об Учителе. Ни сегодня, ни на допросе. Имя, которое вы ищете, уйдёт со мной за эту дверь. Минута леди Лидской дешевле года без имени.

Слово легло в комнату. Как маленькая печать на большом приказе. Именно такие потом находят на восьмой странице приложения и спрашивают: почему никто не заметил раньше?

Печать скрипнула зубцами.

— Для протокола, — буркнула она, — я против.

— Записано, — прошептала я.

Маркеран наконец посмотрел на меня.

Просто давая мне тот самый ужасный выбор, который нельзя делегировать начальнику, жениху, арбитру или мужчине с кровью на плече.

Дриан торговал не просто сведениями. Он держал что-то, что придётся читать мне.

Жаль, к должности Старшего толкователя не прилагался мелкий шрифт: толкуем тексты, не людей.

— Одна минута, — сказала я.

Маркеран не двинулся. Дриан ждал. Стража за дверью ударила в металл уже не выламывая, а требуя прохода, которого хранилище ей не давало. Первый раз. Второй.

Маркеран отступил на шаг, не ушёл и не опустил мантию, а просто освободил между мной и Дрианом узкую полосу воздуха.

Доверие, как выяснилось, выглядело не как объятие. Иногда оно выглядело как раненый арбитр у двери: мантия натянута, плечо в крови, а он всё-таки держит себя на месте.

Дриан повернулся ко мне, старый и сухой. Почти бесцветный на фоне серого архива. И почему-то именно сейчас страшнее, чем с конструктом за спиной.

— Госпожа адвокат, — произнёс он. — Минута пошла.

Глава 45. Очная ставка с Дрианом, его правда

Минута, как выяснилось, была очень неудачной единицей измерения.

Слишком длинная, если ждёшь удара. Слишком короткая, если ждёшь правды.

И совершенно неприличная, если рядом стоит раненый лорд-арбитр, в коридоре стража требует прохода в хранилище, а нотариус предлагает тебе моральную экспертизу с доставкой на место происшествия.

Я держала свиток обеими руками. Печать сидела на верхнем крае и больше не спорила. И это беспокоило. Печать, которая не спорит — это протокол перед катастрофой.

Дриан Эйт-Мэррус стоял напротив меня. Уже не свободный, ещё не пойманный, промежуточный. Самое неприятное процессуальное состояние: когда человек уже почти доказательство, но ещё успевает говорить.

— Род живёт триста лет, — произнёс Дриан. — Носитель — сорок.

Маркеран не пошевелился. Но мантия у двери стала тяжелее.

Я чувствовала это кожей, хотя смотреть на него не позволяла себе. Если посмотрю — начну думать о крови на его рукаве. Если начну думать о крови — полезу помогать. Если полезу помогать — Дриан выиграет эти жалкие шестьдесят секунд.

Ненавижу, когда у противника есть тайминг.

— Пункт двадцать один-четыре, — продолжил Дриан, — санитария. Если носитель не дотягивает, его меняют, чтобы род не упал.

— Санитария, — повторила я.

Слово было мерзкое именно потому, что звучало негромко и некроваво. В документах мерзость редко называли «убить». Ей подбирали чистые слова: оптимизация, урегулирование, перераспределение риска. И, видимо, «санитария».

Параграф бы побрал такую заботу вместе с приложениями.

— Я защищаю семь поколений, — сказал Дриан. — Вы — одну женщину. Скажите, что моя работа хуже вашей.

Вот он, иск, аккуратно поданный в мою сторону вместо угрозы и оправдания. С требованием признать: разница между нами была не в методе, а в масштабе.

Я могла ответить сразу, и очень хотелось.

Внутри даже поднялась привычная, бодрая, мерзко-деловая я из прошлой жизни: сейчас мы возьмём эту формулировку, разрежем её по основанию, цели, средствам, соразмерности и вежливо размажем истца по процессуальному полу.

Удобная женщина: с ней легко выигрывать споры и трудно смотреть в зеркало.

Я молчала. Дриан выдержал служебную паузу. Как будто дал мне срок на представление возражений и, не получив их, перешёл к следующему приложению.

— Вы тоже подписывали брачные контракты в России, госпожа адвокат. Сколько ваших клиенток через десять лет были растёрты в порошок пунктами, которые вы сами вписали — потому что так велел старший партнёр, потому что иначе сделка сорвётся? Я хотя бы делаю это честно. Я знаю, кого хороню.

Стража глухо и поздно ударила в дверь. Я услышала не дверь. Я услышала кабинет с матовым стеклом. Кофе, остывший на краю стола. Папку с красной закладкой. Голос старшего партнёра: «Это стандарт. Не драматизируй. Она сама пришла».

Она сама пришла. Она сама подписала. Она сама согласилась на компенсацию вместо доли, на штраф вместо свободы, на запрет разглашения вместо голоса, на брачный режим, который через десять лет превращался в клетку с хорошей юридической вентиляцией.

Я тогда тоже знала слова: риск, согласие, баланс интересов, практика рынка. Все они лежали в папке ровно, очень чисто, почти стерильно.

Санитария, будь она неладна.

Печать не шевелилась. И это было правильно. Если бы она сейчас куснула Дриана или буркнула что-нибудь про нотариально заверенных мерзавцев, мне стало бы легче. А легче мне сейчас быть не должно было.

Маркеран у двери молчал. Это было хуже и лучше одновременно. Хуже — потому что он слышал. Лучше — потому что не спасал меня от услышанного. Есть такая форма доверия, от которой хочется подать жалобу.

— Возражения? — спросил Дриан.

Я подняла взгляд. Он не улыбался и не торжествовал. В его лице не было даже удовольствия от удачного удара. Архивист, который достал нужную карточку из ящика и положил перед читателем. Распишитесь в получении.

Я могла сказать: я не знала, что будет через десять лет. Могла сказать: у меня не было власти. Могла сказать: это другая система, другой мир, другие ставки, не сравнивайте. Всё это было бы частично правдой.

А частичная правда в руках юриста часто хуже лжи, потому что красиво выглядит в заключении. Я не сказала ничего.

Свиток под ладонями был тёплым: не утешающе, а живо. Как тело человека, которого нельзя больше называть носителем, стороной, риском или приложением к роду.

Дриан чуть опустил подбородок.

— Хорошо, — произнёс он. — Вы поняли.

Нет. Вот тут он ошибался. Я не поняла. Понимание — слишком аккуратное слово для момента, когда внутри тебя рушится старая профессиональная полка, а на пол падают документы с твоей подписью.

Я просто перестала иметь право делать вид, что там пусто. Это разные вещи.

— Тогда