Убийство на улице Доброй Надежды. Два врача, одно преступление и правда, которую нельзя спрятать - Бенджамин Гилмер

называя наказание не необычным или не жестоким. Потому что для нарушения Восьмой поправки оно должно быть и тем и другим. Но вы правы, разумеется. Диагноз психической болезни целиком меняет ситуацию. Именно поэтому я и попросил доктора Скиару обследовать Винса.

– А почему это так и не всплыло на суде?

– Потому что я уже не был адвокатом Винса, – просто ответил Стив.

Казалось совершенно диким, что никто не обратился к этому документу, прежде чем приговорить человека к пожизненному тюремному заключению. Он был единственным свидетельством психического состояния Винса непосредственно после убийства отца. Возможно, Николь Прайс просто не пожелала ничего знать об этом.

Однако все наши попытки связаться с доктором Скиара ни к чему не привели. В ответ на просьбу Дон предоставить результаты обследования он несколько недель отмалчивался. А когда я приехал к нему в офис, чтобы встретиться лично, он отказал мне в приеме через своего секретаря.

Что было в этих бумагах? И почему мне нельзя ознакомиться с ними? Это было непонятно, как, собственно, и многое другое в истории Винса. Единая картина не складывалась. Чего-то не хватало. Знать бы только, чего именно.

Ходатайствовать о помиловании можно по-разному. Мы собирались составить подробную пояснительную записку с аргументацией в пользу помилования и сопроводить ее соответствующими подкрепляющими доказательствами: медицинской документацией, судебными протоколами и заверенными показаниями экспертов, сотрудников тюремной администрации и людей, знавших Винса до убийства.

Дон и Джери должны были не только сформировать правовое основание, но еще и убедить политика в том, что условное помилование будет правильным решением, которое не повредит его репутации. Если коротко, то, по их мнению, на момент убийства отца Винс страдал болезнью Хантингтона и, следовательно, не контролировал себя, а поскольку эту болезнь у него так и не диагностировали, суд руководствовался неполной информацией. Винса следовало признать невиновным по основанию невменяемости или хотя бы виновным в убийстве по внезапно возникшему умыслу, а не в предумышленном убийстве при отягщающих обстоятельствах.

По законодательству Вирджинии максимальным наказанием за убийство по внезапно возникшему умыслу является десятилетний тюремный срок. Винс уже отбыл его, и таким образом продолжающееся заключение является несоразмерным наказанием за его преступление, тем более что в тюрьме он не получает необходимой медицинской помощи и его заболевание обостряется.

Джери тщательно проанализировала правоприменительную практику в поисках прецедентов. Это оказалось трудным делом, поскольку больные с аналогичным диагнозом крайне редко совершают насильственные преступления. Тем не менее ей удалось найти несколько сопоставимых случаев. В первом из них страдавшая болезнью Хантингтона женщина по имени Гленда Сью Колдуэлл из Джорджии в 1985 году застрелила своего сына и ранила дочь. В отличие от Винса, Колдуэлл подозревала, что унаследовала эту болезнь, и ее адвокаты сделали это ключевым элементом своей позиции по делу. К несчастью, ее судили задолго до появления генетического тестирования, поэтому в отсутствие окончательного диагноза врачей ее приговорили к пожизненному тюремному заключению. Окончательный диагноз был поставлен через девять лет, когда стал доступен ДНК-анализ. Дело было пересмотрено, и судья признал женщину невиновной по основанию невменяемости.

В 2001 году Джеральда Вуда, страдавшего болезнью Хантингтона судили за нанесение смертельных телесных повреждений соседу по дому престарелых. Его признали недееспособным.

В 2012 году некая Тоня Макки утопила своего младенца в туалете приюта для бездомных. Макки знала, что в ее семье были случаи болезни Хантингтона, и назначенное судом обследование подтвердило, что она ее унаследовала. Суд признал Макки невменяемой в связи с психическим заболеванием.

Истории были печальные. Но они показывали, что в свое время судебная система могла и должна была отнестись к Винсу иначе, будь у него корректный диагноз. Как минимум он мог бы уверенно рассчитывать на признание невиновности по основанию невменяемости. А как показывают дела Макки и Вуда, его, возможно, признали бы неспособным отвечать перед судом, а уж защищать самого себя и подавно.

Тщательно изучив историю болезни Винса и судебные документы, Джери позвонила мне и сказала:

– У меня в голове не укладывается, как можно было решить, что этот человек способен защищать себя на суде. Он же был явно не в себе.

– Тогда этого не поняли и не поверили ему, – ответил я.

– Ну а сейчас придется, – сказала Джери.

Это была моя часть работы: привлечь на нашу сторону специалистов по болезни Хантингтона и разъяснить губернатору, насколько это тяжелое заболевание. Нам нужно будет убедить губернатора, что при таком диагнозе дальнейшее пребывание Винса в тюрьме необоснованно и в этом нет необходимости. Пенитенциарная система не обеспечивает ему тот уровень помощи, который предоставляют медицинские учреждения. Оказавшись в одном из них, он перестанет представлять угрозу для окружающих и самого себя.

В ходе этой работы я познакомился с целым рядом блистательных умов. После моего доклада о случае Винса на ежегодной научной конференции по проблемам болезни Хантингтона группа специалистов пригласила нас с доктором Энгликером на ужин. Я сразу понял, что это особенные ученые и врачи с общей целью сделать болезнь излечимой.

Одни подходили к этому заболеванию с позиций классической неврологии, другие считали его скорее психиатрическим, третьи исходили из своего опыта работы в социальной сфере. Для этих людей в истории болезни Винса не было ничего загадочного. Они рассказывали о своей упорной работе – помощи больным в быту, организации патронажной работы, исследованиях новых видов терапии. Они были одновременно врачами и бойцами, закаленными многими десятилетиями битвы, в которую мы с доктором Энгликером вступали на правах новичков.

В тот вечер беседа вращалась в основном вокруг научного вопроса, имеющего важное значение для лечения болезни Хантингтона: как можно избавить от гибели умирающую нервную клетку?

Сначала мне казалось, что разговор идет исключительно о биологии. Но по ходу разговора я начал сознавать, что лечение болезни Хантингтона можно представить как метафору того, как мы относимся к заключенным в тюрьмах нашей страны. Ученые надеялись найти способ перенастраивать нервные клетки на выживание, иными словами, восстанавливать их.

Не это ли должно быть целью работы с заключенными?

И, наверное, даже более того.

Ведь в конечном итоге, каждый человек является своего рода отображением хрупких и жадно стремящихся жить клеток своего организма. Это стремление свойственно всему живому, даже отдельным клеткам. При мысли об этом я испытал благоговейный трепет.

С самого начала общения с людьми, занимающимися проблематикой болезни Хантингтона, мне стало понятно, насколько они увлечены познанием этого недуга. Я мог только догадываться, что такие же сообщества складываются в связи с любыми другими заболеваниями и тысячи людей привержены делу помощи страждущим лучшей жизни. По окончании конференции пригласивший меня