Убийство на улице Доброй Надежды. Два врача, одно преступление и правда, которую нельзя спрятать - Бенджамин Гилмер

Решения эта проблема не имела. Но, безусловно, если мы вытащим Винса и поместим этого другого Гилмера в близлежащую больницу, наши сложные семейные отношения нормализуются.

Подготовка ходатайства о помиловании заняла почти два года, и все это время я старался присутствовать в жизни Винса. Приезжать в Мэрион каждую неделю у меня не получалось, но раз в месяц я обязательно навещал Винса. Я сообщал ему о ходе нашей работы, интересовался его мнением и наводил справки о его лечении и состоянии здоровья. Но, самое главное, я приезжал к нему как друг. Теперь мы уже были друзьями.

Каждое мое свидание с Винсом начиналось с нескольких элементарных тестов. Я просил его высунуть язык как можно дальше; вытянуть руки перед собой ладонями вверх; быстро постучать указательным пальцем по большому. У пораженных болезнью Ханингтона все это получается с трудом. Сравнивая результаты Винса от свидания к свиданию, я мог составить приблизительное представление о ходе заболевания.

Не было никаких сомнений: состояние Винса ухудшалось. Ему становилось все труднее глотать, он все чаще запинался. Он подходил ко мне нетвердой походкой робота C3-PO из «Звездных войн», как бы готовым в любой момент повалиться на пол. Его память продолжала слабеть, ему часто бывало трудно подобрать самые элементарные слова. Он по-прежнему записывал номер своей камеры на ладони, чтобы ориентироваться на обратном пути.

Но в целом Винс казался в какой-то мере приспособившимся к тюремной жизни. А может быть, эта тюрьма приспособилась к его присутствию. Надзиратели по большей части оставляли его в покое. Казалось, они даже приглядывали за ним.

Я задавался вопросом, не связано ли это отчасти с моими регулярными визитами. В этой тюрьме меня знали уже многие. Некоторым казалось, что я тайком готовлю судебный иск к Департаменту исправительных учреждений, другие думали, что я личный врач Винса, третьи считали меня его младшим братом.

– Так что у него, вы говорите? – как-то раз спросил меня надзиратель в зале свиданий, когда Винс отошел к торговым автоматам.

– Болезнь Хантингтона. Представьте себе паркинсонизм, альцгеймер и боковой амиотрофический склероз вместе взятые, – сказал я.

Этот надзиратель уже несколько раз сопровождал меня в зал свиданий. Молодой, избыточно грузный человек с бородкой клинышком и добрыми глазами.

– Мы тут все думали, это симуляция, – ответил он. – А с тех пор, как вы стали приезжать, переменили свое отношение. Мы понимаем, он не симулирует. Порой психует или смотрит на нас зверем, но мы знаем, что он не всегда понимает, что делает.

Я объяснил этому надзирателю, как работает мозг Винса, точнее, что в нем отказывает. Пониженная функциональность головного мозга означает, что ему трудно разбираться в эмоциональных проявлениях окружающих и управлять своими собственными, то есть следовать правилам и соответствовать сложным социальным нормам. Симптомы этой болезни могут то усиливаться, то ослабевать: порой человек делается напыщенным и спесивым, а порой впадает в тревожность и депрессию.

– Я пригляжу за ним, – сказал надзиратель, когда Винс заковылял в нашу сторону.

Впоследствии он и некоторые другие именно так и поступали. Они с большим сочувствием или хотя бы пониманием относились к истерикам Винса. Они научились вовремя разряжать напряженные ситуации, возникавшие у него с другими заключенными. Они понимали, когда применение физической силы даст эффект обратный желаемому и еще больше выведет Винса из себя. Они знали, когда стоит оставить его в покое.

Эти проявления гуманности служили мне точкой опоры. В ходе работы над ходатайством помилования я со всей очевидностью понял, что в психиатрической помощи нуждаются десятки тысяч заключенных тюрем Вирджинии. Согласно отчету генерального инспектора штата за 2014 год[9], с 2008 года количество психически больных заключенных в Вирджинии возросло на тридцать процентов и было в три раза больше количества пациентов психиатрических больниц. Ситуация в Вирджинии была еще хуже, чем в целом по стране.

Все стало еще хуже после увольнения доктора Энгликера в октябре 2014 года. Формальным поводом стала отправка неположенного электронного письма с рабочего компьютера, но мне было ясно, что это лишь предлог. Колин и сам прекрасно понимал, что с момента выхода в эфир передачи «Настоящая Америка» находится под дамокловым мечом. Ведь он рассказывал мне, что на следующий день после эфира, ранним утром понедельника, к начальнику тюрьмы Мэрион Ларри Джарвису явилась группа начальников из Управления исправительных учреждений штата с требованием любым способом избавиться от Колина. Это требование исходило непосредственно от главы управления, которому позвонил взбешенный судья Лоу.

– Я не чиновник, – объяснил мне доктор Энгликер по телефону. – В вашей передаче я сказал, что сказал, потому что верю, что это так и есть: мы подвели Винса, и уже давно подводим таких же, как он.

– Но как же ваша работа?

– Да и черт с ней. Я сказал правду. Ну а если приплыли, значит, приплыли, – ответил он.

Ларри Джарвис из принципа отказался увольнять доктора Энгликера. Но с тех пор в управлении ждали подходящего случая. А после увольнения доктора Энгликера его не стали заменять, по крайней мере штатным сотрудником. Сначала они прислали человека на два с половиной дня в неделю, а потом полностью переключились на телемедицину. Ситуацию дополнительно усугубило то, что в знак протеста из тюрьмы Мэрион уволились несколько коллег доктора Энгликера, и в результате психиатрическая помощь стала еще менее доступной для заключенных.

Тюрьма Мэрион была одним из немногих мест лишения свободы в Вирджинии, где имелся штатный психиатр. На самом деле смысл перевода туда Винса из Уолленс-Ридж состоял именно в этом. А теперь он снова остался один.

– Они уже даже не делают вид, что помогают нездоровым людям, – жаловался я Дейдре однажды вечером у нас на кухне. – У этих людей серьезные проблемы с психикой – шизофрения, ПТСР, социопатия. Штат уже признал их тяжелобольными и перевел из общего тюремного контингента в учреждение, где можно проходить лечение. А теперь там некому их лечить.

Дейдре сосредоточенно рассматривала рисунки Леи, решая, какой из них прикрепить на дверцу холодильника.

– Их вообще не лечат? – поинтересовалась она.

– Телеконсультации. Раз в два-три месяца. Сложно получать эффективное лечение, если ты сидишь в одиночке.

– Это плохо, – заключила Дейдре.

Она была права. Но это было не просто плохо, это был самый настоящий провал общественного здравоохранения. Яркий пример того, как власти штата Вирджиния относятся к психически нездоровым заключенным.

Как заявляет Управление исправительных учреждений штата Вирджиния, целью