Убийство на улице Доброй Надежды. Два врача, одно преступление и правда, которую нельзя спрятать - Бенджамин Гилмер

Томми встал, явно не понимая, как ему быть. Он робко улыбнулся и засунул руки в карманы.

– Привет, Винс, – поздоровался он.

– Томми, – наконец узнал его Винс. Он расплылся в улыбке и расслабил плечи. – Бог ты мой, это Томми.

Мы проговорили полтора часа. Сначала было немного неловко. Я то и дело напоминал себе, что эти двое не виделись одиннадцать лет, и все это время их жизни складывались очень по-разному. Сын Томми, которого Винс помнил маленьким мальчиком, заканчивал девятый класс. Бизнес, который Винс помог запустить, продавал джемы и конфитюры по всему Эшвиллу. Томми и его близкие двигались вперед и процветали.

Два друга встретились, но на первых порах было заметно, что Томми слегка дистанцируется. Он задал Винсу несколько вопросов, но тому было совершенно неинтересно рассказывать о жизни в тюрьме. Повторив свои старые заготовки про «жуткие издевательства» в Уолленс-Ридж и борьбу за калории, он перевел разговор на былое.

– А помнишь паб «Лесной Джек»? А помнишь, как мы на байдарках ходили? Где же это было? Как его, как его…

– В Нантахале, – подсказал Томми. – Слушай, а помнишь, как мы просто тусили на крыльце и музыку играли? Скучаю я по тому времени.

Я сделал вид, что мне что-то нужно из торгового автомата, чтобы они побыли наедине друг с другом. Изобразил долгие мучительные размышления по поводу чипсов и пирожков. А когда вернулся, Томми и Винс увлеченно обсуждали своих любимых музыкантов.

– Лично мне всегда больше нравился Вилли Нельсон, – говорил Томми.

Я выгрузил свою добычу на стол, и Винс тут же схватил сникерс и бутылку лимонада, которым незамедлительно облил свою рубашку.

– А мне нравился тот парень, как же его…

Винс прожевал шоколадку, лихорадочно запив ее ядовито-зеленой газировкой. Он никак не мог вспомнить имя.

– Счастливые деньки, счастливые деньки, счастливые деньки, счастли-и-ивые деньки, – пропел он, фальшивя и хрипя.

– Брюс Спингстин, – рассмеялся я.

Слушая фальшивое пение Винса, я сообразил: а ведь он уже больше десяти лет не слушал музыку. У него не было ни плеера, ни радио, а концерты и дискотеки в этой тюрьме не устраивали. Более десяти лет его реквиемом был лязг железных дверей, вопли других заключенных и звуки его собственных лихорадочных мыслей. Он привык прислушиваться к собственному сердцебиению, чтобы хоть немного отвлечься.

Отсутствие музыки могло показаться относительно небольшим унижением по сравнению со множеством других. Но мне было трудно представить такое, потому что музыка была одним из моих главных защитных механизмов на протяжении всего этого времени. Я почти ежедневно обращался к тому, что называл «звуковым рядом освобождения Винса Гилмера» – преимущественно песням исполнителей-американцев, вроде братьев Эветт или Джонни Айриона. В моменты уныния я представлял себе, как Винс выходит из ворот тюрьмы под звуки песни Лэнгхорна Слима «Быть свободным».

Этого целебного средства у Винса не было, хотя он признавался мне, что порой слышит музыку. Он понимал, что это не на самом деле, что это его измученный мозг пытается таким образом выделить себе время покоя. Но, по его словам, это помогало.

Обычно через час Винс утомлялся, его мысли замедлялись, он становился вялым. Оживлялся он только, получив дополнительную дозу лимонада. Но сегодня он оставался бодрым до самого конца. Было заметно, как много это значит для него. Он не виделся с другом почти десять лет. Он не виделся ни с кем из старых добрых времен, когда он был уважаемым доктором, нормальным человеком, любившим кататься на лодке и играть на гитаре. С Томми он смог снова стать тем человеком, пусть даже на какие-то девяносто минут.

Друзья не прикасались друг к другу на протяжении всего свидания, и, когда оно подошло к концу, я гадал, как они простятся. Томми пообещает приезжать еще? Писать? Они пожмут друг другу руки?

– Как же здорово было увидеться с тобой, – заключил Томми. Он встал и обогнул стол.

Они обнимались, наверное, минут пять. После этого надзиратель повел Винса в камеру. Он медленно пересек зал, обернулся у дверей и немного помахал рукой. Мы помахали в ответ и пошли на выход. В тамбуре, отделявшем нас от внешнего мира, Томми отвернулся, чтобы я не видел, как он утирает слезы.

– Как ты? – спросил я на парковке.

– Как будто призрака видел, – ответил Томми.

Действительно, теперь Винс был призраком самого себя. К тому же не только в неврологическом смысле. Воспоминания о Винсе постепенно стирались из памяти жителей Кэйн-Крик. Люди должны двигаться дальше ради того, чтобы жить. На собственном опыте я убедился: и физически, и эмоционально трудно поддерживать отношения с человеком в тюрьме.

А вытащить его оттуда еще труднее.

16

Обратный отсчет

В ноябре мне позвонили с номера с кодом Нью-Йорка. Мужчина по имени Майкл сказал, что он работает в CNN и готовит программу о загадках медицины.

– Мне очень понравилась ваша радиопередача. Может быть, вам будет интересно поработать вместе с нами? – сказал он.

Сначала я хотел категорически отказаться, но чем дольше разговаривал с Майклом, тем больше проникался симпатией к нему. Он сказал, что еще учится на медицинском факультете, но устроился на CNN, чтобы стать медицинским телерепортером. Он упомянул книгу Сусанны Кахалан «Горящий мозг», в которой она рассказывает, как редкая форма энцефалита сделала ее неадекватной, агрессивной и оторванной от реальности.

– Ваши попытки поставить Винсу диагноз во многом похожи на эту историю. Странности в поведении, непонятная болезнь в тюрьме, общее недоверие к нему – все это печально, но это необходимо рассказать людям, – продолжил он.

– Будем надеяться на счастливую развязку, – ответил я, прежде чем проинформировать о ходатайстве о помиловании.

Сначала я колебался. Но затем подумал, что рассказ о деле Винса по общенациональному телевидению может заставить людей во власти принять правильное решение. Через несколько дней я прилетел в Нью-Йорк, встретился с Майклом и его коллегами и записал интервью в студии CNN.

Это было немного сюрреалистично. Порой мне казалось, что перед камерой я играю роль самого себя – непредвзятого врача, который считает бедственное положение Винса вопиющей несправедливостью. Я не хотел, чтобы история Винса стала очередным эпизодом драматического представления, чтобы кому-то показалось, что я привлекаю внимание к собственной персоне.

Но после бесплатного путешествия в Нью-Йорк и обеда в дорогом ресторане не усомниться в моих мотивах было трудновато.

– Отлично, Бенджамин, – сказала продюсер Моника откуда-то из темноты. – Давайте попробуем еще раз. Что вы думаете