Убийство на улице Доброй Надежды. Два врача, одно преступление и правда, которую нельзя спрятать - Бенджамин Гилмер

– Они знают это. Они точно знают, – заверил я его.

Летом 2017 года самым важным посетителем Винса была Труди – сотрудница Совета по вопросам помилования, которой было поручено обследовать его в рамках юридической экспертизы. Предыдущей осенью она уже посещала его, но теперь ситуация изменилась. Труди завершала подготовку заключения о состоянии здоровья Винса и недавно побеседовала с детективом Мартином, который продолжал утверждать, что он симулирует.

Винс подготовился к приезду Труди. Он собрался с силами, чтобы четко говорить и уверенно ходить. Надел свой парадный оранжевый комбинезон. Он понимал, что это, возможно, самая важная встреча в его жизни: Труди должна будет оценить его нынешнее состояние и ответить на главный вопрос: действительно ли он настолько болен, что заслуживает помилования?

Казалось нелепым задаваться таким вопросом в отношении человека, которому трудно ходить, говорить, глотать и думать, но, по мнению Винса, встреча прошла хорошо. К тому же Джери получила обнадеживающую обратную связь из секретариата губернатора.

– Мы уже на финишной прямой. Все уверены, что губернатор поступит правильно и вытащит вас отсюда, – рассказал я Винсу на одном из свиданий.

Винс поблагодарил меня. Но я начал замечать нечто странное. Он очень редко задавал уточняющие вопросы. Не спрашивал ни о Труди, ни о губернаторе, ни о том, как будет складываться его жизнь в Бротоне. На его месте я бы интересовался всем этим. Создавалось впечатление, что он не видит себя вне своей тюремной камеры, во внешнем мире и в будущем. Он мог жить только настоящим и всматриваться в прошлое.

Схожим образом и его письма обычно занимали не больше абзаца и касались какой-то одной незамысловатой мысли. Для меня это было признаком того, что вследствие болезни ему стало труднее мыслить сложными понятиями.

При этом Винс неизменно ценил мой энтузиазм. Иногда это был подлинный энтузиазм, а иногда я преувеличивал его, чтобы подбодрить Винса. Или надеялся на лучшее ради себя самого? Чтобы доказать, что мы трудились не впустую?

Во время наших свиданий мне постоянно казалось, что я получаю от Винса больше, чем даю ему. Наше совместное времяпрепровождение приглушало мое постоянное чувство вины за то, что я делаю для него недостаточно. Я взял на себя ответственность за вызволение его из тюрьмы и, наверное, впервые в жизни понял, что значит быть по-настоящему бессильным.

Возвращаясь со свиданий с Винсом, я иногда представлял свой мир в виде разделенного экрана. С одной стороны была моя обычная жизнь: утренние приемы пациентов в клинике, дневные занятия со студентами, вечерний футбол с Каем, сказки на ночь для Леи, отдых с Дейдре за бокалом вина на заднем крыльце дома.

На другой стороне была повседневная жизнь Винса, как он ее описывал: мигающий неоновый свет в камере в шесть утра; ковыляния в столовую на прием безвкусной пищи; многочасовое лежание на холодном бетонном полу под крики заключенных и лязг стальных дверей. И все это на фоне понимания, что с каждым днем ему становится хуже: шаги замедляются, паузы между словами удлиняются, есть и глотать становится все труднее.

У Винса было много навязчивых идей. Но я понял, что одна есть и у меня тоже: освободить его и положить конец мучениям, которые он испытывает на протяжении многих лет. Я знал, что неудача с этим лишит меня покоя до конца жизни. Этого не мог понять никто – ни Дейдре, ни мои близкие. Потерять Винса было бы еще хуже, чем потерять пациента – это означало бы потерю друга.

Думать о том, как он медленно угасает в тюрьме, было невыносимо. Мой мысленный взор не желал видеть эти бесцельные ежедневные страдания, тем более что моя жизнь по сравнению с этим была просто безмятежной.

И я продолжал работать. Звонить, писать, приезжать в тюрьму к Винсу. Когда мы были вместе, разделенный экран превращался в единый кадр. Просто два Гилмера вместе – оба надеются, оба в коконе тишины.

6 июля 2017 года был казнен Уильям Морва. В 21:15 ему сделали смертельную инъекцию. От последних слов перед казнью он наотрез отказался.

Тюрьму, в которой содержался Морва, пикетировали десятки протестующих. Отложить казнь призвала ООН. За несколько недель до казни о помиловании Морва ходатайствовали двадцать четыре члена законодательного собрания штата. Сохранить ему жизнь просила даже дочь убитого им помощника шерифа.

Какое-то время казалось, что это вполне возможно. Еще в начале лета губернатор Маколифф заявлял, что эта проблема не дает ему спать по ночам. Но в конечном итоге казнь состоялась.

Губернатор Маколифф опубликовал заявление:

Лично я против смертной казни[12]. Однако я поклялся чтить законы этого штата, вне зависимости от моего личного отношения к ним, если они применяются объективно и беспристрастно. Вследствие этого, после подробного анализа и раздумий, положенных при рассмотрении просьб о смягчении меры наказания, я принял решение отклонить ходатайство мистера Морва. Я молился и продолжу молиться за родных и близких жертв этих ужасных преступлений и за всех тех, чью жизнь они затронули.

Дон была потрясена:

– Ничто из этого на него не повлияло. Все обращения, все внимание прессы, все призывы проявить простую порядочность и гуманность. Губернатор не верит в смертную казнь и все равно отправил Уильяма на смерть.

Дон не виделась с Уильямом Морва четыре года. Он был убежден, что она и другие адвокаты против него, и отказывался встречаться с людьми, которые пытались спасти его жизнь. Он оставался в плену своих бредовых представлений. Но Дон так и не опустила руки и не оставила надежду на то, что губернатор поступит правильно и проявит снисхождение к психически больному человеку.

– Сочувствую твоей утрате, – сказал я ей, как будто умер кто-то из ее близких.

Я понял, что именно произошло. Самоотверженной борьбе за жизнь Уильяма Морва она отдала огромное количество времени и сил. С подобной беззаветной преданностью делу обычно отстаивают интересы самых близких людей.

– Так не должно быть, – продолжала она, борясь со слезами. – Государство не должно убивать своих граждан.

Я согласился. Как врач я считаю, что каждый человек имеет право на достойную смерть согласно его собственному волеизъявлению. Разговаривая по телефону с Дон, я невольно вспомнил о похожем случае в моей практике.

У меня был пациент с боковым амиотрофическим склерозом, и спустя всего несколько месяцев после постановки диагноза его состояние ухудшилось до критического. Он был прикован к постели и не мог самостоятельно дышать и говорить. С острой пневмонией его госпитализировали в больницу Миссии Спасения в Эшвилле. Было понятно,