Убийство на улице Доброй Надежды. Два врача, одно преступление и правда, которую нельзя спрятать - Бенджамин Гилмер

– Это непонятно, дочка, но их здесь так и не установили, – объяснил я.

Дейдре и Кай вернулись от торговых автоматов с охапками всякой всячины.

– Мы набрали доктору Винсу газировки, сникерсов, шкварок, сырных крекеров, чипсов и арахиса в сахаре! – сообщил Кай, вываливая все это на стол.

– Ура! – воскликнула Лея, забираясь ко мне на колени.

Винс, Лея и Кай принялись восторженно уплетать угощение. Винс казался мне совершенно другим, похожим на того большого ребенка, о котором рассказывали в Кэйн-Крик. Глядя на то, как он веселится с моими детьми, я наконец-то инстинктивно понял, о чем говорила мне Глория.

Все мы Гилморы. Винс, Дейдре, Кай, Лея, Глория и я.

Мы одна семья.

В тот день мы пробыли в тюрьме два часа – достаточно для того, чтобы уровень сахара в крови подскочил, снизился и вернулся к норме. После этого Лея уснула на коленях у Дейдре, а Кай сосредоточенно тасовал колоду карт Uno. Дети вели себя прекрасно, а я объяснял Винсу подробности нашего плана с помилованием.

– Мне нужен справедливый суд. И это все, что мне нужно, – проговорил он.

– Мне бы тоже этого хотелось. Но еще больше я хочу, чтобы вы получали необходимый уход, – ответил на это я.

Говорить о том, что жить ему осталось не так долго, было неловко. И все же я так и поступил, предварительно убедившись, что Лея спит, а Кай поглощен своими картами.

– Болезнь будет прогрессировать, Винс, – продолжил я, понизив голос. – Мы потратим годы на подготовку нового суда, а в итоге вы станете…

– Трупом.

– Я хотел сказать – станете недееспособным. Но и это тоже неправильно. Я хочу, чтобы вы снова увидели природу, чтобы за вами был уход, и не в тюремной камере. Лучший вариант для этого – помилование. На должности губернатора будет демократ, наверное, он к нам прислушается. Народ уже работает над этим вопросом…

Но Винс перебил меня:

– Я хочу, чтобы люди знали, что здесь творится, – неожиданно горячо заговорил он. – Я хочу, чтобы люди знали, что меня пытали.

– В смысле? – сказала Дейдре. – Карцер и тому подобные вещи?

Винс кивнул и уперся взглядом в пол.

– Нас избивают. Нас травят слезоточивым газом. Отбирают у нас еду, – начал он и осекся. – В Уолленс-Ридж было хуже, но и здесь случается тоже. Меня больше недели продержали в карцере, потому что надзирателю показалось, будто я обматерил его, когда он меня разбудил и стал шариться в моих вещах. Не думаю, чтобы я действительно обматерил его, но я плохо реагирую на стресс. Я пять дней держал сухую голодовку, пока доктор Энгликер не вернулся из отпуска и не вытащил меня. Не знаю, что бы я делал без этого человека.

Для Винса это был целый монолог. Когда он закончил, мы с Дейдре не знали, что и сказать на это. Наступила неловкая пауза.

Прервал ее Винс.

– Тут полно таких же, как я, – проговорил он.

– С болезнью Хантингтона? – встревоженно спросил я.

Винс покачал головой. Движение было слегка заторможенным, как будто ему что-то мешало слева.

– Психически больных. Людей, у которых с головой не в порядке.

Это было понятно. Мэрион – спецтюрьма, поэтому практически все, с кем Винс там сталкивался, нуждались в той или иной психиатрической помощи. Получали они ее или нет – другой вопрос. Винс сказал, что, на его медицинский взгляд, подавляющее большинство других заключенных страдают тяжелыми психическими расстройствами: клиническими депрессиями, шизофренией, тревожностью, компульсивным поведением, ПТСР.

– Как вы думаете, они поступили в таком состоянии или заболели в заключении? – спросил я.

– И то и другое, – убежденно ответил Винс. – Если у человека что-то было не так и до этого, здесь ему становится только хуже.

– Но ведь теперь вы наконец получаете помощь, – сказал я, имея в виду назначения доктора Энгликера и посещения Мишель, социального работника тюрьмы.

– Это правда, с тех пор как за мной присматривают Мишель и доктор Энгликер, мне лучше. Но уж не знаю, сколько еще я здесь протяну, – ответил Винс.

В пять вечера мы попрощались, пообещав вскоре приехать еще раз. Поскольку день был нерабочий, администрация тюрьмы не разрешила Винсу подписать бумаги и отдать их непосредственно мне в руки. Зато нам разрешили сфотографироваться на память: все Гилмеры на фоне трех торговых автоматов. Кай и Лея встали по бокам от Винса и радостно улыбались вместе с ним. Мгновенное фото сделал надзиратель. Винс торжественно вручил его нам, и с тех пор оно красуется на холодильнике у нас дома. Впоследствии я узнал, что Винсу пришлось заплатить за эту фотографию.

Полтора года назад я боялся, что этот человек узнает, где я живу. А сейчас я приехал к нему в тюрьму, угостил по случаю Дня благодарения и позволил моим детям обниматься с ним и попозировать для семейной фотографии.

Что принесут нам следующие полтора года? Сколько еще раз мне придется приезжать в эту тюрьму, пока не восторжествует справедливость? И что будет с другими психически больными заключенными, за чьи судьбы никто не борется?

По оценке Бюро статистики правосудия, 37 процентов заключенных тюрем страдают серьезными психическими расстройствами. В тот день разговор с Винсом заставил меня в очередной раз задаться вопросом – почему? Если они находятся в местах лишения свободы в том числе потому, что психически нездоровы, то это не только юридическая, а еще и медицинская проблема. Решать ее должны не только суды, но и мы, врачи. Несомненно, медики могли бы справляться со своими обязанностями и получше.

По пути к машине свежий воздух, как и обширное открытое пространство перед входом с неподобающе зеленым для столь мрачного места газоном, явно взбодрил наших детей.

На глазах охранников мои дети с криками побежали по нему, радуясь своей полной и безусловной свободе.

Отъехав, мы какое-то время молчали. Потом тишину нарушил голос Кая:

– Пап, а если доктор Винс так болен, то почему он в тюрьме? Разве он не должен быть в больнице?

– Должен, сынок. Должен, – произнес я.

14

Необычайная жестокость

Три месяца спустя я сидел в окружении юристов во внутреннем дворике типичного южного ресторанчика в Эбингдоне. Пригревало весеннее солнышко, и мне уже становилось жарко в моем стареньком твидовом пиджаке. Я потел и волновался, потому что мы с Дон собирались начать самую важную презентацию в недолгой истории нашего сотрудничества.

После восьми месяцев работы ряды нашей юридической команды поредели, и мы нуждались в подкреплениях. Дейдре Энрайт в основном вернулась к своей работе в Innocence Project,