Ориентализм vs. ориенталистика - Коллектив авторов

Я возвращаюсь к утверждению британского историка Б. Андерсона в книге «Воображаемые сообщества» о том, что империя вообразила нации до того, как возник национализм, и что через имперское административное проникновение эти национальные идентичности были «реифицированы», т. е. превращены в реальности.

Мы видим, что пример сартов не вполне вписывается в эту схему. Отдельные российские чиновники и ученые действительно в своем административной и научном воображении создали народность под именем «сарты». Однако, во-первых, этот процесс со стороны имперской власти не был до конца осознанным и спланированным, в нем принимали участие силы, которые говорили от имени государства, но вовсе не имели на него монополию. Имперская власть Российской империи была неоднородной, в ней самой были представлены разные интересы и рассматривались разные проекты будущего, велась порой интенсивная дискуссия, а порой проявлялась нерешительность и боязнь перемен. Каждый участник спора смотрел на проблему сартов со своей собственной колокольни – с учетом своего образования, профессии, места проживания, социального статуса и идеологических предпочтений. Единства мнений не было, да и не могло быть, потому что не существовало такой инстанции, которая могла это единство утвердить. «Сарты» так и остались в той этнографической классификации, которую пытались придумать чиновники и ученые, незавершенной, неоднозначной и не вполне легитимной категорией.

Во-вторых, представители колонизируемого общества, к которому был прилеплен ярлык «сарты», не оставались совершенно безмолвной стороной в дискуссиях об этнографии Средней Азии. Постепенное осознание туземными элитами важности национального вопроса заставило их внимательно следить за этими дебатами и делать попытки участвовать в них на равных с русскими экспертами. Последние, в свою очередь, вынуждены были все больше считаться с мнением туземцев и думать о необходимости согласовывать свои интересы с интересами среднеазиатских элит.

Неудача планов по созданию сартовской народности обнажила и обострила противоречия между разными социальными силами, в том числе способствовала осознанию границы между колонизаторами и колонизируемыми, показала слабость первых и возможности влияния вторых. Однако конечный провал проекта «сарты» не опровергает слова Андерсона о роли империи в становлении национализмов, а заставляет нас более тщательно отнестись к анализу конкретных обстоятельств, которые сложились в Русском Туркестане на рубеже ΧΙΧ-ΧΧ веков, увидеть сложную и противоречивую динамику политических и идеологических процессов в Российской империи и в мире. Конструкторам «сартов» не удалось довести свои идеи до полного воплощения, но обсуждение «проблемы сартов» послужило лабораторией ученым, чиновникам, а потом и туземным интеллектуалам для оттачивания аргументов и подходов, которые были использованы в создании новых национальных идентичностей, а также для поиска политической договоренности, которая стала фундаментом постимперских трансформаций.

ЛОУРЕНС АРАВИЙСКИЙ: ОСУЩЕСТВЛЕНИЕ ОРИЕНТАЛИСТСКИХ ЧАЯНИЙ НА АРАБСКОМ ВОСТОКЕ[472]

Ферас Алкабани

Незнакомец, воистину, должен иметь нечто необычное, чтобы привлечь к себе внимание на улицах Святого Города. Однако когда этот молодой бедуин проходил мимо в своем величественном царском облачении, народ, толпящийся перед рынком, поворачивался, чтобы взглянуть на него. Дело было не только в его костюме, не только в том достоинстве, с которым он нес себя; каждая частичка его тела, казалось, указывала на его царское происхождение: может быть, это был переодетый халиф, который шагнул на эти улицы со страниц «Тысячи и одной ночи». Поразительнее всего, что этот загадочный принц на улицах Мекки походил на сынов Исмаила не более, чем абиссинец на рыжеволосых эскимосов Р. Стефансона; бедуин кавказской белой расы имел кожу, настолько опаленную безжалостным солнцем пустыни, что она приобрела цвет лавы. Но, главное, этот молодой человек был белокур как скандинав, в чьих венах была кровь викингов и холодные традиции саг.[473]

Европейский ориентализм существует в различных видах: начиная с очарования «инаковостью» Востока и заканчивая резким недовольством «вырождающимся» самоуспокоением Востока, он стремится утвердить европейское превосходство. Понятие «неизменного Востока» – одно из наиболее устойчивых клише ориентализма, тем не менее, его применение в зависимости от контекста может меняться. Все же роль Востока как пространства или театральной сцены, на которой представлен ориентализм, часто не обсуждается, когда критикуется тот или иной ориенталистский подход. В этой статье будет разобран один из аспектов сложных взаимоотношений Лоуренса с Арабским арабским Востоком. Это позволяет поставить вопрос о парадигме полномочий в процессе его арабской кампании, другими словами, о его роли в арабском восстании против Османской империи, возникшем как результат появления раскольнического повествования об арабском национализме. В статье предлагается способ анализа, который исследует пространство между ориенталистским текстом и его предполагаемым отношением к действительному опыту Востока, т. е. предполагается изучение ориентализма с помощью формулы «текст-опыт» и установления степени их взаимоотношения, взаимовлияния и часто взаимоизменения. В случае с Лоуренсом добавляется дополнительный элемент: рыцарская фантазия – желание стать средневековым рыцарем. Я начну с рассмотрения ранних литературных и исторических интересов Лоуренса, их влияния на его участие в Арабском восстании. Переход Лоуренса от текста к опыту будет проанализирован с фрейдистской точки зрения с целью указания на его связь с фантазией, снами и реализацией желаний. Взаимоотношение текста и опыта в ориентализме Лоуренса весьма примечательно, поскольку изначально Лоуренса арабский Восток привлекал главным образом в силу исторических и литературных фантазий, отраженных в тексте, которые раскрывают Арабский Восток как идеальное пространство для практической материализации в форме Арабского восстания. Таким образом, арабские приключения Лоуренса выходят за пределы текста в сферу опыта, но также и занимают центральное место в силу некоего предопределенного видения (обусловленного литературой) рыцарского опыта. Важно здесь, тем не менее, его желание выступить в роли аравийского рыцаря (шейха), чей образ позднее Томас обратит в знаменитую мифологизированную фигуру Лоуренса Аравийского. В самом деле, «великолепное царское» появление Лоуренса, которое свидетельствовало каждой своей частичкой о его царском происхождении, могло бы не только позволить ему «сойти со страниц “Тысячи и одной ночи”», но также и стать истинным аравийским рыцарем, чье активное участие в Арабском восстании действительно изменило ход истории и, возможно, было проявлением скоротечного союза между европейским империализмом и антиосманским арабским национализмом.

Прославившийся, прежде всего, своей ролью в Арабском восстании (1916–1918), Лоуренс был британским агентом на османском Ближнем Востоке в Первую мировую войну. Поскольку в этой войне Османская империя воевала на стороне Германии, Британия и Франция (союзники по Антанте) избрали стратегию раздувания антиосманских настроений и арабского национализма, таким образом заполучив ключевую поддержку арабов, проживающих в Османской империи. Уникальность роли Лоуренса обусловлена его способностью не только налаживать дипломатические, коммуникативные и культурные связи между странами Антанты и шарифом Мекки Хусейном, но также и способностью к подлинному пониманию природы арабской племенной жизни, что способствовало объединению различных аравийский племен и их сплочению