Ориентализм vs. ориенталистика - Коллектив авторов

под предлогом борьбы османскими властями. В этой связи Лоуренс сумел выполнить в арабской кампании двойную роль: с одной стороны, как агент Британской империи, а с другой – как один из дилеров арабской оппозиции. Помимо этих двух задач Лоуренс имел также и свой личный интерес – «интеллектуальный каприз» стать «главной движущей силой национального движения», как он позднее признавался своим друзьям[474]. Таким образом, антиосманское движение арабского национализма совпало с более значительным интернациональным нарративом, который поддерживал восточный фронт Первой мировой войны и участие Лоуренса в ней. Само участие Лоуренса в арабской кампании, полагаю, может быть в конечном итоге обусловлено более ранним текстовым нарративом, а именно, его интересом к древностям, как это будет показано далее.

Детский интерес к древностям

Литературные и исторические увлечения молодого Лоуренса, равно как и его природные склонности, похоже, являлись определяющими для его легендарного похода на Арабский Восток и его последующей роли в арабском восстании. Во-первых, интерес Лоуренса к древностям проявился с самого раннего детства; в частности, он был увлечен средневековым периодом, рыцарскими романами и культурой. Ко времени окончания Оксфорда «глубина его познаний» о Средних веках была настолько впечатляющей, что даже его однокурсники были этим заражены.[475] Это дополнялось страстной увлеченностью «художественной литературой Франции раннего и высокого средневековья»[476], которой Лоуренс зачитывался по окончании Оксфорда. В частности, его привлекали «провансальские трубадуры XIII столетия… и современные французские героические романы (gestes)», которых описывали приключения легендарных паладинов. Как указывает Л. Джеймс, это было «естественным сочетанием его детского увлечения поэзией Теннисона и его более поздним увлечением феодальным миром»[477]. Тем не менее, корни увлеченности Лоуренса средневековой культурой и его интеллектуальная приобщенность к ее ценностям могут быть возведены к его детству. Начиная с уроков по гравировке латуни[478] и заканчивая путешествиями по Англии и Франции в поисках следов средневековых объектов и замков,[479] Лоуренс постепенно переходил от страстного интереса к ревностному изучению интересовавшей его средневековой экзотики, в котором, по словам Лоуренса Джеймса, «романтика смешивалась с интеллектуальным познанием»[480]. Более специальный археологический интерес к цитаделям крестоносцев обнаружился на последних курсах его обучения в Оксфорде; все ранее полученные знания и опыт знакомства с цитаделями во время его поездок по Англии, Уэльсу и Франции постепенно вели его к его окончательному замыслу: «изучению малоизвестных цитаделей крестоносцев в Ливане, Сирии и Палестине»[481]. К 1907 г., сразу после посещения средневековых замков во Франции и Уэльсе, Лоуренс занялся архитектурой замков крестоносцев в Сирии. Он хотел «узнать, по какому образцу эти замки строились крестоносцами: по западноевропейскому или византийской военной архитектуре».[482] Так произошла первая встреча Лоуренса с Арабским Востоком.

Тем не менее, парадоксальным образом Арабский Восток в начале двадцатого столетия резко контрастирует со средневековым Востоком Лоуренса, в котором реалии (т. е. напряженность) отношений власти между христианским миром и исламом – старые соглашения, если так можно выразиться, – были разрушены новыми союзническими коалициями, другими словами, новым современным порядоком сил коалиции в регионе накануне Первой мировой войны. Последний Халифат,

Османская империя, присоединилась к (христианскому) Тройственному Союзу против (христианской) Антанты, при этом арабское население империи испытывало все большее недовольство, а усиливающиеся националистские настроения увеличивали трещину многовекового турецко-арабского политического альянса (религиозно ангажированного) и, таким образом, разграничивали дихотомию между религиозными и националистскими чувствами в последней мусульманской империи. В действительности этот левантийско-арабский Восток сильно отличался от привычного поздневикторианского представления об Арабском Востоке. Тем не менее политическая реальность современного Востока была не очень актуальна для академических задач Лоуренса, или так могло показаться. Во всяком случае, у него была поддержка доктора Давида Хогарта, британского археолога, который признавал археологический талант Лоуренса и острую необходимость подобной экспедиции в тот момент[483]. Хогарт также осознавал преимущества естественного интереса Лоуренса к средневековому прошлому, который сочетался с прямым опытом, полученным на Ближнем Востоке, «чьи древние монументы, как полагал Хогарт, явно восхваляют прошлое за счет настоящего».[484] Но даже Хогарт вряд ли мог предсказать последствия знакомства Лоуренса с Арабским Востоком, так как, несмотря на осознание того, что Лоуренс «был больше дома в прошлом, чем в настоящем»[485], ни Хогарт, ни Министерство по делам колоний не могли предугадать решающее влияние Лоуренса на этот регион. Для Лоуренса Арабский Восток оказался сценой, на которой он мог осуществлять свои вдохновленные литературой рыцарские фантазии. Лоуренс не только перевел эти фантазии из области научных текстов (литературы и истории) в область военного опыта (физической вовлеченности в восточный фронт), но также сумел неким образом восстановить само средневековое, рыцарское прошлое и воссоздать его наиболее современным способом, действительно став арабским рыцарем – скорее сарацином, нежели паладином[486], – путешествуя (и побеждая) по восточному фронту на коне (не прибегая к современным нерыцарским методам борьбы)[487].

От текста к опыту и обратно к тексту: экфрасис?

В этом свете взаимоотношения Лоуренса с Арабским Востоком могут показаться романтичными; но все же они усложнены многими запутанными отношениями власти. Нам следует поставить вопрос о парадигме полномочий, в которой Лоуренс и Арабский Восток (и арабы) действовали. Лоуренс ли помог Арабскому востоку своим участием в его «освобождении» от турок? Или Арабский Восток своим ориентализированным «образом» (т. е. ориентальным дискурсом) помог Лоуренсу и позволил ему воплотить свои рыцарские мечты? Особая работа Лоуренса с текстом и опыт ориентального дискурса может дать некоторое объяснение. Взаимодействие Лоуренса с Арабским Востоком, как и в случае со многими другими востоковедами, основано на тексте (книгах) и определенном опыте. Тесные отношения Лоуренса с книгами, особенно с рыцарской литературой, были начаты задолго до его участия в Арабском восстании. В одном из писем, адресованных матери (август, 1910) Лоуренс пишет о несказанной радости от находки лучшей копии рыцарского романа о маленьком Жане из Сантре (XV столетие):

«Думаю, тебе знакома радость обрести в чужой стране книгу: когда ты закрываешь дверь и весь город уже спит, ты знаешь, что ничто, даже рассвет, не потревожит тебя, скрытого за занавешенным окном: только медленное потрескивание красных угольков в камине, бросающих чудесные отблески на бога сна и медные рисунки, развешенные на стене. Но так же чудесно, побродив несколько часов в лесу с Персивалем или Желанным Саграмором[488], открыть дверь и смотреть, как солнце сердито глядит сквозь туманы в долине реки Черуэлл. Почему никому не нравится, что есть другие люди? Почему никто не может оживить книги, разве что только ночью, после длительного напряженного труда? И ты знаешь, это касается и собственных книг – и их