Ориентализм vs. ориенталистика - Коллектив авторов

нужно читать не один раз. Мне кажется, они вбирают что-то от твоей личности и твоего окружения: подержанные книги иногда – это намного больше, чем плоть и кровь, в отличие от новых книг. Ужасно думать, что твои идеи, твоя самость в твоих книгах, могут давать жизнь поколениям читателей уже после того, когда ты сам забыт. Именно это вызывает нужду в хороших книгах: книгах, которые будут достойны того, что ты собираешься в них вложить. Что можно сказать о скульпторе, который потратил свой талант на лепку из глины и песка? Воображение должно иметь самое дорогое воплощение, и поэтому жить можно только в будущем или прошлом, в утопии. Отец мог ничего не знать обо всем об этом – но если ты встретишь правильную книгу в правильное время, ты испытаешь восторг, причем не только физический, телесный, но также и духовный, который поднимет его над его ничтожной самостью, как бы заставляя следовать за светом мысли другого человека. Ты никогда не сможешь снова стать прежним. Ты уже забыл немного или скорее оттолкнул, вдохновившись тем бессмертным, что существовало в ком-то, кто был до тебя».[489]

Примечательно, что Лоуренс так рано получил озарение о «радости обрести в чужой стране книгу», до реализации своих рыцарских фантазий и переложения этого опыта – в Арабском восстании – в одну из наиболее «радостных» книг – «Семь столпов мудрости» (1926). Письмо содержит настолько много пророческих парадоксов, что любая серьезная попытка остановиться на этом аспекте порождает обилие художественных и критических текстов. Тем не менее, очень интересна точка зрения Лоуренса относительно невозможности жить в настоящем и роли воображения в возможности «жить в будущем или прошлом»: это именно то, что он опытно осуществил, воплотив образ (и личность) «загадочного светлого бедуина», выражаясь словами Л. Томаса.[490] Таким образом, Арабский Восток (как платформа) помог Лоуренсу не только сойти со страниц своих книг и физически испытать рыцарские приключения, но также и жить в прошлом, которому принадлежало его воображение. Понятие «неизменного Востока» является частью ориентали-зированного образа Арабского Востока. Описывая свою первую встречу с Т.Э. Лоуренсом, Л. Томас дает описание христианского квартала в Иерусалиме, где эта встреча якобы произошла:

«Христианский квартал – это один из самых живописных и изменчивых районов на Ближнем Востоке. Русские евреи с длинными пейсами, греческие священники в высоких черных скуфьях и длинных свободных одеяниях, суровые кочевники в сафьяновых балахонах времен Авраама, турки в шароварах, арабские купцы в тюрбанах и длинных рубахах, все они теснятся в узких проходах базаров, магазинов, кофеен, ведущих к Храму Гроба Господня»[491].

В центре этой красочно изображенной улицы, описание которой могло бы с легкостью поместить ее в любую историческую эпоху, Томас замечает Лоуренса, который «казалось, был окутан каким-то внутренним созерцанием» настолько, что первая мысль Томаса «как только он взглянул на лицо [Лоуренса], была о том, что он мог быть одним из воскресших апостолов. Его выражение», – продолжает Томас, – «было безмятежно, почти свято в своей самоотверженности и покое».[492]

Несомненно, что романтизированное повествование об этой встрече служит усилением ориентализированного образа «Лоуренса Аравийского», которого он создал. Арабский Восток здесь играет центральную роль, добавляя ощущение очень необходимой древности в само окружение, в котором Лоуренсом исполняет свою роль. Действительно, если Иерусалим начала двадцатого века все еще «напоминает о времени Авраама», то Аравийская пустыня – главная сцена приключений Лоуренса – олицетворяет собой вечность. Во время своей археологической экспедиции в Северной Сирии Лоуренс обнаруживает преклонение и страсть к пустыне еще до того, как он реально «погрузится» в нее, как это будет позднее в Аравии. Спотыкаясь среди античных руин, которые, как полагали арабы, были «дворцом пустыни», построенным «принцем» для «своей королевы», Лоуренс стал жертвой очарования аравийской пустыни, ветер которой или, как выражался Лоуренс, «дыхание» которой говорило о чем-то более сладком, чистом и высоком, нежели «более богатая насыщенность “дорогих цветочных масел”», с которыми была смешана древняя глина этого дворца. Вспоминая случай в «Семи столпах», Лоуренс пишет:

«Мои проводники, вдыхая воздух как собаки, вели меня из одной разрушенной комнаты в другую и говорили: «это жасмин, это фиалка, это роза». Под конец Дахум потащил меня в другое помещение, сказав: «пойдем, подышим самым сладким воздухом», и мы пошли в главную комнату, где были раскрыты широко окна, обращенные на Восток. Там, широко открыв рот, мы вдыхали пустой, слабый ветер пустыни, беспокоящий прошлое. Это медленный бриз был рожден где-то далеко за Ефратом, прошел много дней и ночей, овевая выжженную траву, пока не наткнулся на первое препятствие, построенные человеческими руками стены нашего разрушенного дворца. Казалось, они тревожили его и задерживали. «Вот это самый лучший: он не имеет запаха», сказали мои арабы, которые отвернулись от запахов и роскоши, чтобы выбрать то, к чему человеческие руки не имели никакого отношения»[493].

Увлеченность Лоуренса пустыней и арабским чувством чистоты и разреженности[494] – это опьяненное очарование, настолько сильное, что Лоуренс, человек и рыцарь из романа, добровольно отдался ему, вечным пескам, которые были для Лоуренса предпочитаемым расположением вечности; другими словами, прошлым[495]. В некотором смысле Лоуренс как будто избегает быстро изменяющихся политических событий современности (его настоящего), стремясь на Арабский Восток и в его неизменную пустыню. Парадоксальным образом, поиски Лоуренсом неизменного прошлого имеют своим результатом наиболее резкие изменения в истории Ближнего Востока[496]. Что же касается дворца в пустыне, то он, кажется, вызывает в памяти роскошные образы из «Тысячи и одной ночи»; он раскрывает врата к полному освобождению Востока и соединению с ним. Действительно, дворец – это порог, соблазняющий Лоуренса преступить его время и пространство и начать искать источник его вневременного обаяния – пустыню – так же, как и его арабы. Похоже, что в своем стремлении к прошлому Лоуренс стремится уйти от действительности.

Таким образом, полномочия Арабского Востока связаны с гибкостью его темпоральных и пространственных значений, так же как и с различными модусами возможного взаимодействия с ним. Как платформа видов вневременной темпоральности Арабского Востока, «Неизменный Восток» предстает равно (и парадоксально) подходящим для настоящего и прошлого. Влечение Лоуренса к Востоку начинается в прошлом (как ученого), в то время как его активное взаимодействие с ним (как военного) приводит и заканчивается в будущем: освобожденный от османской власти Ближний Восток с новой геополитической ситуацией сильно отличается от того Востока, когда он впервые его посетил.

Фрейдистский нарратив: сны и Арабский Восток

Тем не менее, для ориенталистов в целом и для Лоуренса в