Ориентализм vs. ориенталистика - Коллектив авторов

здесь я предполагаю – осознание религиозного единства для них важнее[440]. А еще Лапин, возможно, пытался использовать в свою пользу фобии имперской власти по поводу национализма и сепаратизма, сигнализируя, что не стоит будировать национальные чувства там, где они не развиты и находятся в зачаточном состоянии.

Некоторая недосказанность в тексте Лапина является результатом двойственности самой позиции автора. Русский чиновник «киргизского» происхождения выступал в этом споре сразу в двух лицах – как колонизатор и колонизуемый. Он обращался одновременно к власти и русскому обществу, а также к своим сородичам по вере и языку. Лапину необходимо было быть понятым и принятым в этих двух ипостасях – отсюда противоречивые аргументы, иногда научные и иногда наивные, отсюда осторожность в рассуждениях о религии и национальности, отсюда оговорки и сомнительная терминология. При всех недостатках Лапин добился своей цели: его позиция, обнародованная в правительственной туркестанской газете, приобрела статус легитимной концепции, к которой теперь можно было апеллировать оппонентам Остроумова.

Второе и третье издания «Сартов»

Книга Остроумова «Сарты» претерпела еще два новых издания – в 1896 и 1908 гг.[441] Автор не просто переиздавал первоначальный вариант, но и активно правил его, что-то добавлял, что-то убавлял. Это дает нам возможность проследить, как изменялась концепция Остроумова с течением времени.

Во 2-м издании книги Остроумов подробно изложил содержание дискуссии между Бартольдом и Лапиным, обильно процитировав обоих[442]. Аргументы Бартольда, основанные на исторических источниках, явно импонировали Остроумову. Приведенные тем свидетельства о древности слова «сарт» и о различных значениях, которые это название имело в те или иные эпохи, убедительно, с его точки зрения, опровергало довод Лапина об уничижительном характере слова и русских корнях его популярности. Этнографические признаки народности тоже были налицо. «Современное только употребление слова “сарт” самими туземцами», к чему апеллировал Лапин, Остроумов посчитал недостаточным аргументом[443]. «…Едва ли кто будет в состоянии, – писал он, – изъять слово «сарт» из народного употребления…». Остроумов позволил себе едкую критику лапинской позиции: «…невозможно вновь установить предлагаемое г. Лапиным выражение ново-узбекский язык, вместо сартский язык, так как по прихоти человека такие названия не прививаются в народе и науке…»[444]. Дальнейшая история, однако, рассудила иначе, посмеявшись над этой самоуверенностью.

В 1908 г. появилось 3-е издание книги «Сарты». Оно в основном повторяло содержание 2-го издания, но прежний оптимизм Н.П. Остроумова по поводу сближения сартов с русскими и вообще по поводу просвещения сартов был на этот раз снабжен целым рядом оговорок, появление которых объясняется негативным отношением автора к революционным событиям 1905 г. вообще и к влиянию этих событий на мусульман – в частности.

Так, Остроумов добавил в текст замечание о том, что, «к сожалению», в последние годы среди сартов «…увеличилось число пьяных, воров, мошенников и даже грабителей…». «…Можно с уверенностью сказать, – продолжал он, – что второе поколение сартов под русским правлением «эмансипировалось» и утратило хорошие качества своих дедов и отцов…»[445]. Остроумов назвал этом факт неизбежным результатом перехода от «мусульманского деспотизма» к русскому правлению, когда прежние нормы были отменены, а новые, установленные русскими, еще не дали о себе знать. Плюс, как считал Остроумов, негативно на сартах сказалось влияние «“освободительных” тенденций русских пролетариев»[446]. Сомнительные результаты русского влияния на сартов выглядели еще более сомнительными на фоне успешной татарской и исламской пропаганды, что Остроумов вынужден был констатировать в книге[447].

Остроумов даже выразил осторожную поддержку старым мусульманским школам, воспитывающим в учениках прилежание и верность моральным устоям, а также обратил внимание на негативную роль железной дороги из России в Среднюю Азию, которая вместе с экономическим развитием принесла в регион российскую смуту. В заключение он признал: «…трудно не высказать одну горькую истину, что мы иногда очень усердно стараемся прививать туземцам все свои идеи и нравственные понятия, как будто бы вне этих научных идей и нравственных понятий уже нет спасения туркестанским туземцам…»[448].

Последний раз 64-летний Остроумов вернулся к проблеме сартов в 1910 г. в книге «Этимология сартовского языка», которую можно рассматривать как заключительный выпуск в серии его исследований о сартах[449]. Повторив свои выводы о сартах как самостоятельном народе, Остроумов обратился к наиболее важному и спорному вопросу – языку сартов. С точки зрения господствовавших в науке на рубеже XIX и XX вв. представлений, язык был главным или одним из главных признаков народности. Можно было сколько угодно искать особенности племени во внешнем облике и психологии, но если наречие, которым сарты говорят, неотличимо от языка других тюркских племен – татар, узбеков, киргизов, то закрадывается законное сомнение, отдельный ли народ сарты. Остроумов попытался ответить на этот упрек составлением своеобразной грамматики сартовского языка, а также в самом общем виде сформулировал его отличительные – фонетические, лексические, грамматические – особенности по отношению к другим тюркским «идиомам». По его мнению, сартовский язык соотносится с узбекским и «киргизским», как «великорусский» (русский) – с «малорусским» (украинским) и «белорусским» наречиями[450].

Но в филологических рассуждениях Остроумова заметны внутренние противоречия. С одной стороны, он указывал на то, что сартовский язык отличается от киргизского и узбекского прежде всего сильным влиянием персидского и арабского языков, своей большей книжностью, развитой научно-религиозной терминологией. С другой же стороны, Остроумов видел в сартовском языке «язык живого народа» и считал «вредным» для его «естественного развития», например, арабский алфавит[451]. Этот тезис Остроумов доказывал, ссылаясь на авторитет знаменитого английского филолога М. Мюллера, предложившего свою схему развития языков, в которой «приставочные» тюркские языки отличались от «органических» индоевропейских и семитических большей простотой, фонетическим созвучием, отсутствием неправильностей и исключений, конкретностью[452]. Другими словами, «народность» сартовского языка заканчивалась ровно там, где начинались его наиболее существенные отличия от других тюркских языков.

Отклики на 3-е издание «Сартов»

В 1910 г. в Санкт-Петербурге в авторитетном журнале «Живая старина» появилась статья 30-летнего востоковеда-тюрколога, преподавателя Петербургского университета А.Н. Самойловича «К вопросу о сартах» – рецензия на третье издание книги Остроумова «Сарты»[453].

Самойлович покритиковал Остроумова за противоречивость и недостаточную научность, после чего охарактеризовал его книгу как труд «государственного деятеля», а не «этнографа»[454]. Это был явный намек на те идеологические и политические соображения, которыми руководствовался автор «Сартов». Разумеется, более развернуто высказаться на эту тему Самойлович не мог – да, видимо, и не горел желанием. Его рецензия была посвящена не Остроумову, а сартам. Самойлович согласился с тем, что сарты имеют смешанное происхождение и что иранские корни занимают в их культуре и типе существенное место. Автор сделал вывод: «…Нового общего решения предвидеть нельзя, а имеющееся решение не дает