Ориентализм vs. ориенталистика - Коллектив авторов

частности Арабский Восток остается местом для самореализации (во фрейдовском смысле этого слова). В этой связи мне хотелось бы представить психоаналитическое рассмотрение обращения Лоуренса к Арабскому Востоку и указать на функциональное сходство между Арабским Востоком и снами. Прежде всего, если мы примем гипотезу, что Арабский Восток был почвой для осуществления ориентальных желаний (несмотря на их различную природу)[497], его функция может быть сравнима с функцией снов во фрейдистском смысле. В работе «Толкование сновидений» (1900–1901) Фрейд решительно отстаивает идею того, что сны являются психологической компенсацией (часто детских) желаний, которые не могут быть осуществлены в реальном мире[498]. Имея в виду теорию Фрейда, мне хотелось бы, с одной стороны, обратиться к отношению Лоуренса к книгам и его увлеченности рыцарским прошлым (что отмечено выше в его письме) и роли Арабского Востока в реальном воплощении его желаний и фантазий. Это будет рассмотрено на фоне фрейдистских понятий (психическая и материальная реальность), а также в моем теоретическом рассмотрении востоковедческих предпочтений Лоуренса, а именно формулы «текст-к-опыту». Другими словами, мне хотелось бы сопоставить различие, проводимое Фрейдом между психическим и материальным, с эволюцией Лоуренса, его пути от «текстологической» реальности ученого (литературные и исторические интересы) к экспериментальной реальности военного/рыцаря (его физическое участие в арабской кампании).

Прежде всего, два типа понятий, которые я хотел бы здесь предложить, касаются, с одной стороны, метафорического соответствия между сферами текстовой реальности и сновидениями (в силу их экзистенциальных отношений в рамках психической реальности) и сферой опыта и бодрствования (в силу их функциональных взаимоотношений в рамках действительной реальности) – с другой. Другими словами, вероятно, легко увидеть, как фантазийные тексты (книги), подобно снам, выполняют функцию психического выхода энергии желаний, не реализованных в реальном мире, отсюда ночная «радость [Лоуренса] обрести в чужой стране книгу». Утверждая важность чтения по ночам, Лоуренс неявным образом связывает акт чтения со сном, в силу чего оба функционируют как исполнение желания[499]. В дополнение Лоуренс, кажется, осознает сходство между предпосылками модусов физического исполнения желаний (сновидения и чтение), другими словами, одиночный, частный характер физического исполнения желаний. Он пишет: «Почему никому не нравится, что есть другие люди? Почему никто не может оживить книги, разве что только ночью, после длительного напряженного труда?» Тем не менее, главным отличием между чтением и сновидениями является сознательная готовность со стороны субъекта исполнить желание, равно как и потенциальная сфера, в которой это желание исполняется (это может быть представлено в сновидении или бодрствовании). Примечательно, что Лоуренс сознает это различие – сферу, в которой исполняется желание, и последствия его исполнения, независимо от его психического или материального характера. В начале книги «Семь столпов» Лоуренс пишет:

«Все люди спят. Те, кто спит ночью в пыльных уголках своего разума, просыпаются на следующий день, чтобы увидеть тщетность своих сновидений, но те, кто спит днем, – это опасные люди, поскольку они могут воплотить свои сны, они могут спать с открытыми глазами, делая сны реальными. Именно это я и сделал. Я имею в виду создание новой нации, восстановление утраченного влияния, нахождение для двадцати миллионов семитов оснований, на которых они могут построить сказочный дворец своих национальных идей»[500].

С точки зрения Фрейда, Лоуренс выходит за границы психического (литература) и движется в направлении материального (военный опыт) посредством «сна с открытыми глазами». То, что позволяет выйти за пределы этих двух реальностей, и есть Арабский Восток, вневременная связь которого с прошлым – его свободное существование в нем – совпадает с ранними детскими желаниями Лоуренса и создает благодатную (и, возможно, единственную) почву, возможную для подобного уникального материального перехода от психического к материальному и исполнения детского желания, поскольку рыцарские фантазии Лоуренса могут быть возведены к его раннему детству, что явствует из воспоминаний его старшего брата Боба:

«Когда мы были маленькими и спали в одной комнате, он часто рассказывал историю, которая не имела конца и продолжалась каждую ночь. Это было приключение, в котором крепость осаждали многочисленные враги, успешно отражаемые главными героями, которыми были мягкие игрушки моего брата. Он сочинял длинные истории о своих подвигах и достижениях. Тогда ему еще не было и девяти лет».[501]

Воспоминания Боба носят явно фрейдистский характер: типичная склонность к повтору как способу исполнения неотступного желания, что соответствует тому, что Лоуренс Джеймс рассказывает об идентификации Лоуренса с многочисленными литературными героями[502], о которых он ребенком читал в рыцарских романах; сюда же можно отнести его гордость своим благородным происхождением, которое, как он полагал в совершенно средневековом духе, наделяет его добродетелями, наследуемыми им по крови наряду с высоким происхождением[503].

Более того, это также находит параллель в том внимании, которое Фрейд уделял важности детских желаний и влечений в сновидениях: согласно Фрейду, «в снах мы обнаруживаем ребенка и детские влечения, которые продолжают жить во сне»[504]. В заключении «О толковании сновидений» Фрейд размышляет о силе подобных ментальных влечений и их потенциальной способности выйти за пределы психического в область материального. Он пишет: «Разве бессознательные влечения не обнаруживают с помощью сновидений значимость реальных сил в ментальной жизни? Может, и этическая значимость подавленных желаний недооценена – желаний, которые порождают сновидения, могут однажды привести к другим вещам?»[505]. Этический аспект желания Лоуренса (стать арабским рыцарем и «освободить» арабов, с последующими не-очень-благородными последствиями, которые привели к тому, что Левант стал находиться под англо-французским контролем) может стать предметом бесконечных споров. Тем не менее, возможно, то, о чем менее всего можно спорить, – это об уникальной роли Арабского Востока в реализации этого желания/фантазии. Так, к примеру, в одной старофранцузской поэме начала тринадцатого столетия Гуон Бордосский, один из «самых любимых рыцарских романов Лоуренса»[506], имеет созвучие с вышеупомянутым риторическим вопросом Фрейда. В этой поэме Гуон предпринимает путешествие в Аравию, где вместе со своими рыцарями страдает от изнеможения, жажды и голода, но демонстрирует необыкновенную сверхчеловеческую выносливость до поражения «Вавилонского принца и его язычников». Гуону помогает Оберон, чудесный принц, который радушно принимает его в своем «волшебном королевстве на берегу Красного моря» и который дарит ему волшебный рог, способный при необходимости «призывать помощь свыше»[507]. Фрейд мог бы, наверное, многое сказать об «этой сказочной легенде и ее отношении к участию Лоуренса в арабском восстании, которое оказалось просто воплощением «сна с открытыми глазами». В самом деле, мечты и фантазии (в тексте или иные) принадлежат к сфере психического и, как шутливо прогнозировал Фрейд, «могут однажды привести к другим вещам». Тем не менее, необходима соответствующая