Ориентализм vs. ориенталистика - Коллектив авторов

в спор о возможностях изучения проблемы «знание – власть» (Мишель Фуко) в ее российской имперской трактовке. Отечественные исследования истории Российской империи до сих пор еще остаются в стороне от ряда современных тенденций мировой историографии колониализма и не испытали какого-либо воздействия от работ Э. Саида и других постколониальных теоретиков[514]. Говоря об ориентализме (в трактовке Эдварда Саида), в первую очередь речь идет об интеллектуальном «вторжении» в видение истории взаимоотношений Востока и Запада через междисциплинарные контакты с другими гуманитарными науками (философией, литературоведением, антропологией, регионоведением, междисциплинарными исследованиями культуры) постструктуралистской в своей основе теории критического дискурса.

Даже в столь традиционной науке, как история, исследователи стали уделять особое внимание проблемам культуры и колониализма, конструированию представлений и образов колонизованных, инвенции выработанных европейской наукой знаний о Востоке в политическую практику. Ориентализм в этом случае предстал в виде особого дискурсивного поля суждений о Востоке, презентаций и репрезентаций «другого». В оборот были введены новые типы источников, новому прочтению подверглись прежние имперские нарративы.

В XIX в. влияние западного ориентализма, как отмечает Андреас Каппелер, распространилось и на Россию[515]. Восток стал заметной темой в русской художественной литературе, политической и философской публицистике, в стране быстро развивалось востоковедение. Однако исследователям еще предстоит понять, кто и как осуществлял российский ориенталистский дискурс и каким образом он влиял на имперские практики. Это позволит выйти на тему взаимных связей и влияния науки и политики, выявить (явный и латентный) экспертный уровень лиц, формулировавших разные имперские варианты политических идеологий и практик применительно как к внутренним, так и внешним азиатским регионам, проследить возможности и уровни научного и идеологического транзита западных колониальных и империалистических теорий. Важную роль в имперской политике играла наука, которая стремилась оперативно отыскать теоретические ответы на исторические вызовы быстро меняющегося мира. Это был сложный дискурс интеллектуалов (обосновывавших идеальные геополитические конструкции и пугавшие мир возможными глобальными конфликтами) и политических прагматиков, которые, хотя и скептически относились к интеллектуальным писаниям, но не могли не использовать их в имперской политической и управленческой практике.

Исторический опыт Российской империи демонстрировал не только дистанцию и даже конфликт между властью и наукой, но и своеобразные формы идеологической диффузии в сотрудничестве ученых и политиков, что особенно отчетливо проявилось в обосновании имперского расширения в Азии[516]. Сохраняя традиционалистские трактовки территориального расширения в Азии, российская имперская идеология была открыта для восприятия западных колониальных доктрин, синтезируя свой взгляд на Восток. Какого-либо прагматичного обоснования имперская политика здесь так и не приобрела, питаясь иррациональными идеями о престиже великой державы и заботой о будущих поколениях[517]. Активизация азиатской политики, прежде всего на дальневосточном направлении, поставила перед российскими идеологами важные вопросы культурной идентичности, которая должна была, сохранив европейское доминирование, включить и азиатскую составляющую. Если на Западе российская европейскость традиционно подвергалась сомнению, то и конкуренты на Востоке (прежде всего Япония) исключали Россию из круга, очерченного геополитическим концептом «Азия для азиатов».

В российском ориенталистском дискурсе рубежа ΧΙΧ-ΧΧ вв. желание остаться форпостом Европы на Востоке сочеталось со стремлением дистанцироваться от западного колониального милитаризма и торгово-буржуазного меркантилизма. Формирование идеологии движения на Восток исходило, казалось бы, из двух противоположных истоков: первого, проповедовавшего культурную и геополитическую связь России с азиатским Востоком, и второго, призывавшего Россию к выполнению исторического предназначения стать барьером на пути «панмонголизма», надвигающегося на Европу. И, как уже отмечено исследователями, один из главных инициаторов дальневосточной политики С.Ю. Витте с известным прагматизмом черпал аргументы для ее обоснования одновременно из двух истоков[518]. Стремление достичь «естественных границ», привносившее в идеологию имперской экспансии видимость рационального объяснения, соединялось с иррациональной мотивацией охраны рубежей «Православного царства»; внешнеполитические задачи срастались с проблемой внутреннего обустройства расширившегося имперского пространства, а хозяйственное освоение Сибири находило продолжение в вестернизированном экономическом империализме по отношению к Китаю и Корее. Былинные образы казаков-первопроходцев соседствовали с проектами железных дорог, способных «мирным» путем открыть для России Азию, сшить огромное пространство империи железными нитями, а национальные вызовы вплетались в геополитические дебаты российских континенталистов и маринистов.

Восточный вектор имперской экспансии был наиболее успешным и казался самым перспективным, несмотря на явное доминирование западного направления во внешней политике России XIX – начала XX в. Именно на Востоке, как казалось имперским идеологам, имперское расширение не достигло очевидных пределов, хотя естественный ход России навстречу Солнцу замедлился.

Геополитическое значение территориальных приобретений Российской империи конца 1850-х гг. в Азии виделось итогом «трехвекового богатырского, беспримерного движения на Восток», открывшим России дверь в Великий океан[519]. В основе подобного оптимизма лежала убежденность, что центр мировой экономической и политической активности со временем переместится в Азиатско-Тихоокеанский регион, и Россия должна заблаговременно приготовиться к этому. Но, как отметил Ж. Ле Донн: «Русские вышли к Coastland’у (побережью), но отказались войти в глобальную экономику. Их высокоразвитое геополитическое чувство должно было бы подсказать им, что судьба прибрежных регионов связана с великими океанами, а не с Heartland’ом»[520].

Поражение в Крымской войне породило у определенной части российской элиты желание компенсировать ослабление позиций в Европе за счет экспансии в Азии. Н.Н. Муравьев, вошедший в историю под именем графа Амурского, мечтал об успехах на Дальнем Востоке, где Россия способна взять реванш «за все то, что она терпит от Запада». Один из главных теоретиков «официальной народности» М.П. Погодин писал по этому поводу: «…оставляя в покое Европу в ожидании благоприятных обстоятельств, мы должны обратить все свое внимание на Азию, которую упустили почти совсем из виду, хотя, собственно, она предназначена нам по преимуществу, Азию, куда хотят также по какому-то чутью, хоть и не с добрым намерением отбросить наши враги!». Несколько вынужденная переориентация российской политики в его рассуждениях очерчивала новые грандиозные горизонты российского имперского проекта: «Пусть живут себе европейские народы, как знают, и распоряжаются в своих землях как угодно, а нам принадлежит еще половина Азии, Китай, Япония, Тибет, Бухара, Хива, Коканд, Персия, если мы хотим, а может быть и должны распространить свои владения, для разнесения по Азии европейского элемента, да возвысится Иафет над своими братьями»[521]. Это был не только реванш за поражение в войне против европейских держав или имперская устремленность к естественным границам, но и стремление заявить исторические права на земли, которыми Россия должна обладать в силу своего географического и цивилизационного положения. В. Цымбурский все 50-летие с 1856 по 1907 гг. трактует как «евразийскую» фазу отечественной истории. И дело, по его мнению, не только в практической геостратегии, сколько в процессе формирования идеологии, ее «геополитической имагинации». И его, как, впрочем, и меня