Игры Ариев. Книга вторая - Андрей Снегов

на ограде у кромки леса. Луна поднялась над верхушками деревьев, заливая все вокруг призрачным серебристым светом. В этом свете лицо Свята казалось восковым, лишенным жизни.

— Не хочу говорить, — сказал он, не поворачивая головы.

Я сел рядом, чувствуя холод деревянной перекладины.

— И не надо. Просто послушай.

Свят промолчал, что я воспринял как согласие.

— Ты не смог добить умирающего. Отказался от Руны, когда она была в шаге от тебя. И теперь терзаешься — правильно ли поступил.

Плечи Свята напряглись, но он по-прежнему молчал.

— А еще ты не можешь принять то, что сделала Вележская. Твоя девушка. Она не колебалась, не сомневалась. Просто подошла и добила Анну. Получила руну. И теперь ты смотришь на нее другими глазами.

— Она изменилась, — хрипло произнес Свят. — Или я просто не знал ее по-настоящему. Как она могла так спокойно… Прирезала ее как овцу на бойне…

— Анна была обречена, — сказал я. — Вележская прекратила ее мучения и усилила команду. С точки зрения логики Игр — идеальное решение.

— К черту логику Игр! — Свят резко повернулся, и я увидел его покрасневшие глаза. — Мы люди, а не звери! Должна быть грань, которую нельзя переступать!

— Должна быть, — согласился я. — Но на Играх эта грань стирается с каждым днем. С каждой Руной. С каждым убийством.

— Ты тоже так думаешь? — в голосе Свята звучало отчаяние. — Что нужно добивать своих ради силы?

Я помолчал, подбирая слова.

— Я думаю, что каждый делает свой выбор. Ты выбрал остаться человеком. Вележская выбрала выживание. Оба выбора имеют свою цену.

— И какая цена у моего выбора?

— Возможно, жизнь. Без третьей руны твои шансы на выживание снижаются с каждым днем. Но ты сохранишь то, что для тебя важнее жизни — человечность.

— А Ирина? Что она потеряла?

— Часть себя. Ту часть, которая могла бы колебаться, сомневаться, жалеть. Она стала сильнее как воин, но слабее как человек.

Мы помолчали, глядя на темную стену леса. Где-то вдали ухнула сова, и ее крик эхом прокатился по верхушкам деревьев.

Неожиданно Свят обнял меня за шею и развернул лицом к себе.

— А ты? — он смотрел на меня широко распахнутыми глазами, в которых стояли слезы. — Что потерял ты?

— Себя, — честно ответил я. — Я меняюсь, Свят! И с каждым днем — все больше и больше. Четыре руны! Четыре шага от человечности! Но я хотя бы осознаю это. А Ростовский… Он упивается своим падением.

— Я не хочу становиться таким, — прошептал Свят. — Ни как он, ни как ты. Ни даже как Ирина.

— Тогда найди свой путь. Способ остаться собой и выжить. Если такой существует. Но помни — осуждать других за их выбор легко. Труднее понять и принять.

Я спрыгнул с ограды, осознав, что больше ничем не могу ему помочь. Каждый должен пройти свой путь, сделать свой выбор.

— Ты нужен мне, Свят! — сказал я, положив руку ему на плечо. — Нужен как никто другой! Просто выживи в этом удовом аду, ладно?

Свят кивнул, но остался сидеть на прежнем месте.

Я ушел прочь, оставив его наедине с его демонами. У меня же были свои — четыре золотые Руны на запястье, жаждущие новой крови. И пятый — обет мести, ради исполнения которого я был готов пролить моря этой крови.

Глава 17

Провокативная психотерапия

Кошмар накатил словно цунами, поглощая остатки утреннего эротического сна. Я стоял на вершине горы трупов — изуродованных и окровавленных тел, сложенных в чудовищную пирамиду. Десять рун на моем левом запястье пылали нестерпимым золотым светом, озаряя мертвые лица под моими ногами.

Свят лежал прямо передо мной — глаза закрыты, на губах застыла кривая усмешка. Рядом с ним — Лада, ее прекрасное лицо было искажено предсмертной мукой. Даже Ростовский нашел свое место в этой пирамиде смерти — его циничную ухмылку я узнал бы среди тысячи других.

Я поднял руки к небу. С них капала густая и вязкая кровь Тварей. Капли падали на мертвые тела, прожигая одежду и кожу, словно угли в погребальном костре. На задворках сознания прозвучал рев — не человеческий и не звериный, а нечто среднее. Это был мой собственный голос, искаженный до неузнаваемости.

Проснулся я резко, словно вынырнул из ледяной воды. Сердце колотилось так сильно, что казалось, вот-вот пробьет грудную клетку. Холодный пот покрывал все тело, а руки дрожали мелкой, противной дрожью — это были последствия слишком реалистичного кошмара.

Предрассветная тьма еще окутывала палатку. Через щели в пологе пробивались первые, робкие проблески зари. Скоро прозвучит утренний рог, но пока лагерь спал, погруженный в обманчивое спокойствие.

Я сел, обхватив голову руками. Кошмар был не просто сном — это было предупреждение. Или предвидение. С каждой новой Руной граница между сном и явью становилась все тоньше, а видения — все реалистичнее. Иногда мне казалось, что я теряю связь с реальностью, что грань между Олегом-человеком и Олегом-чудовищем стирается окончательно.

Взгляд упал на левое запястье. Четыре руны мерцали в полумраке, пульсируя в такт сердцебиению. Феху, Уруз, Турисаз, Ансуз — четыре шага от человечности. Четыре ступени на лестнице, ведущей в бездну. Каждая из них была оплачена кровью, каждая меняла меня на фундаментальном уровне.

С каждой новой руной что-то умирало во мне. Сначала — страх перед убийством. Потом — сомнения в необходимости насилия. Затем — жалость к противникам. И наконец — способность видеть в других людях нечто большее, чем средство получения Рунной Силы.

Спальный мешок Свята был пуст. Мысль о друге заставила подняться и выйти из палатки. Прохладный утренний воздух обжег легкие, прогоняя остатки сна. Я знал, где его искать — все последние дни он проводил в одном и том же месте, словно наказывая себя одиночеством.

Тверской сидел на поваленном стволе у границы леса, обхватив колени руками. В предрассветных сумерках его фигура казалась сгустком тьмы, неотличимым от окружающих теней. Только шумное, неровное дыхание выдавало в нем живого человека.

— Опять не спится? — спросил я, подходя ближе.

Свят вздрогнул, но не обернулся. Его плечи напряглись, словно он приготовился к удару.

— Отстань, — глухо ответил он.

Я сел рядом, не обращая внимания на его недовольство. Ствол был влажным от росы, холод проникал сквозь одежду, но это помогало