Игры Ариев. Книга вторая - Андрей Снегов

на Крепость, укрыв ее плотным покрывалом тьмы. Я лежал в спальном мешке, глядя в темноту и прислушиваясь к размеренному дыханию товарищей. Сон не шел — слишком много мыслей роилось в голове, не давая покоя измученному телу.

Напротив, в спальном мешке мерно посапывал Свят. Даже в темноте я различал очертания его лица — спокойного и умиротворенного. Впервые за много дней на нем не было печати обреченности. Устроенная мной провокация дала результат — из взгляда друга ушла опустошенность и вернулась искра жизни.

Но Свят не стал прежним. Что-то сломалось в нем окончательно, что-то изменилось на фундаментальном уровне. Он больше не смотрел на мир глазами восторженного идеалиста. Теперь в его взгляде читалась настороженность хищника, готового к атаке. Иногда я ловил его задумчивый взгляд, устремленный сквозь меня, и видел в нем отражение собственной трансформации.

После вчерашней тренировки он меня избегал. Мы обменялись всего парой фраз — сугубо по делу, о предстоящих боях и тактике. В его глазах больше не было прежнего тепла, только холодное равнодушие и отстраненность.

Вележской он тоже сторонился. Их отношения, и раньше непростые, теперь превратились в молчаливое противостояние. Они старательно избегали друг друга и не разговаривали, а если их взгляды пересекались, то сразу отворачивались. Убийство Анны встало между ними непреодолимой стеной.

Я попытался вытащить парня из эмоциональной ямы, а получилось у меня или нет — покажет только арена. Уже через день она даст знать, вернул Свят веру в себя или спрятал собственную слабость глубоко в душе.

Все кадеты последние дни были угрюмы и погружены в собственные мысли. Возможная близкая смерть накладывала свой отпечаток на наше поведение. Веселые парни стали молчаливыми, болтушки замкнулись в себе, а задиры избегали конфликтов. Гнетущая атмосфера сказалась даже на Ростовском и Вележской.

Юрий стал еще циничнее, его шутки — еще злее. На тренировках он не щадил никого, гоняя кадетов до полного изнеможения. «Лучше пот на тренировке, чем кровь на арене,» — говорил он, и в этом была жестокая правда. Но иногда я ловил его задумчивый взгляд, устремленный в никуда. Даже трехрунник не был застрахован от смерти во время поединка.

С Ириной происходило что-то странное. После получения второй руны она изменилась. Движения стали более быстрыми и хищными. Взгляд — жестче, расчетливее. Она больше не пыталась сблизиться со Святом, хотя раньше искала любой повод для разговора. Вместо этого я несколько раз замечал, как она наблюдает за Ростовским. Не просто смотрит, а разглядывает с вожделением. Ее взгляд скользил по его атлетической фигуре с интересом самки, разглядывающей привлекательного самца.

Или мне только казалось? В напряженной атмосфере ожидания смерти легко было увидеть то, чего нет. А может, Вележская просто искала мужчину-защитника? Свят больше не годился на эту роль — он был сломлен и ненадежен. А трехрунник Ростовский, сильный и циничный, являл собой идеального покровителя для расчетливой и умной девушки.

Вчера на ужине она села рядом с ним, и они о чем-то оживленно переговаривались. Свят сидел по правую руку от меня, уставившись в тарелку, и делал вид, что ничего не замечает. Но я видел, как побелели его пальцы, сжимающие ложку.

Я тряхнул головой, отгоняя пустые мысли. Не мое дело, кто на кого смотрит, и кто с кем разговаривает. У меня хватало собственных проблем. Собственных демонов.

Все мои мысли были о Ладе. Проклятие, даже сейчас, лежа в темноте, я ощущал ее призрачные прикосновения. Вспоминал вкус ее губ, запах волос, тепло упругого тела. Эти воспоминания были одновременно сладкой пыткой и единственным светом в окружающей тьме.

Не только и не столько потому, что у меня вставал на один лишь ее образ — хотя и это тоже. Четыре руны обострили все чувства, включая либидо. Тело, усиленное магией, требовало разрядки с настойчивостью голодного зверя. Каждую ночь мне снились эротические сны, от которых я просыпался взмокший и возбужденный.

Дело было не только в физическом влечении. Я просто хотел быть с ней рядом. Слышать ее голос — мелодичный, с легкой хрипотцой. Видеть улыбку — открытую и искреннюю. Чувствовать тепло ее тела, когда она прижималась ко мне в редкие минуты близости.

Это желание было таким острым, что причиняло почти физическую боль. Быть может, это и есть любовь? Не просто страсть, которую я испытывал ко многим красивым девушкам в Изборском княжестве. Не просто физиологическое влечение к женщине, которое можно утолить с любой симпатичной особой. А нечто большее — желание защищать, оберегать, делить радости и горести. Готовность пожертвовать всем ради ее безопасности.

Я влюбился. Влюбился на Играх Ариев. И это чувство накрыло меня с головой, несмотря на все доводы разума. Оно питалось воспоминаниями о редких встречах, о поцелуях у ручья, о жарком теле, прижимающимся к моему в минуты страсти.

Лада не приходила на наши встречи уже больше недели. После совместной охоты, где я спас Бориса Торопецкого ценой жизни его товарища, она смотрела на меня с таким презрением, что сердце сжималось от безнадежной тоски. В ее глазах я ясно прочитал приговор. «Ты чудовище!» — говорил ее взгляд.

И она была права. Я хладнокровно манипулировал умирающим человеком, превратил его смерть в инструмент для создания союзника. Поступил точно так же, как Ростовский с Данилой. Даже циничнее и изощреннее.

Лада видела, во что я превращаюсь. Видела не парня, который спас ее от насильников, а хладнокровного расчетливого убийцу. Существо, для которого человеческая жизнь — разменная монета в большой игре.

В чем смысл мстить Апостольному князю, если на пути к этой мести я потеряю все человеческое? Какой толк от расплаты за семью, если сам стану таким же чудовищем? Лада была якорем, удерживающим меня на краю пропасти, без нее падение было неизбежным.

Решение пришло внезапно. Я должен ее увидеть! Должен объясниться, попытаться вернуть хотя бы тень прежних отношений. Потому что без Волховской все теряло смысл. Даже месть начинала казаться пустой и бессмысленной. Я больше не мог лежать, размышляя о том, что потеряно — нужно было действовать.

Я вылез из спального мешка, и холодный воздух обжег разгоряченную кожу. Быстро натянул рубаху, штаны и сандалии. Застегнул ремень с мечом — выходить за пределы лагеря без оружия было самоубийством. Осторожно раздвинул полог палатки и выскользнул наружу. Пальцы слегка дрожали — не от холода, а от волнения, но клинок успокаивающе покачивался на бедре.

Ночь встретила прохладой и тишиной. Воздух был чист и свеж, с легким привкусом дыма. На границе лагеря горели костры. Часовые сидели