Дайте шанс «Войне и миру»: Лев Толстой о том, как жить сейчас - Эндрю Д. Кауфман

Еще более странной была реакция Толстого на полученное в 1856 году известие, что его брат Дмитрий при смерти. «Я был особенно отвратителен в эту пору, – пишет Толстой в «Воспоминаниях». – Я приехал в Орел из Петербурга, где я ездил в свет и был весь полон тщеславия. Мне жалко было Митеньку, но мало. Я повернулся в Орле и уехал»{117}. Толстой признается, что в смерти брата самое тяжелое было то, что она помешала ему участвовать в придворном спектакле, на который он был приглашен. Через три недели Толстой узнал, что Дмитрий умер. Однако Лев Николаевич не пошел на похороны: ему снова помешали светские обязанности.

Четыре года спустя Толстой получил еще один шанс поступить правильно – он узнал, что другой брат, Николай, умирает в Зодене (Германия). На сей раз он смог прервать путешествие по Европе достаточно надолго, чтобы сопроводить брата и сестру Марию с тремя детьми на юг Франции, где Николай через месяц скончался. «Как это ни тяжело, – писал Толстой оставшемуся в живых брату Сергею, – мне хорошо, что все это было при мне и что это подействовало на меня, как должно было. Не так, как смерть Митиньки, о которой я узнал в Петербурге, вовсе не думая о нем»{118}. Тем не менее, как признавался Толстой в длинном и сердечном письме своему другу, поэту Афанасию Фету, смерть Николая потрясла его до глубины души.

Ничто в жизни не делало на меня такого впечатления. Правду он [Николай] говаривал, что хуже смерти ничего нет. А как хорошенько подумать, что она все-таки конец всего, так и хуже жизни ничего нет. Для чего хлопотать, стараться, коли от того, что было H. Н. Толстой, для него ничего не осталось… К чему всё, когда завтра начнутся муки смерти со всею мерзостью лжи, самообманыванья и кончатся ничтожеством, нулем для себя. – Забавная штучка. Будь полезен, будь добродетелен, будь счастлив, покуда жив, говорят века друг другу люди да мы, и счастье, и добродетель, и польза состоят в правде, а правда, которую я вынес из 32 лет, есть та, что положение, в которое нас поставил кто-то, есть самый ужасный обман и злодеяние, для которого бы мы не нашли слов <…> …Как увидишь ее хорошенько, ясно, так очнешься и с ужасом скажешь, как стоит: «Да что ж это такое?»{119}

«Да что ж это такое?» С тех пор к этому вопросу Толстой, как мы знаем, будет возвращаться снова и снова на протяжении всей жизни. «Зачем мне жить, – спрашивает он около 20 лет спустя в «Исповеди». – Иначе выраженный, вопрос будет такой: “Зачем мне жить, зачем чего-нибудь желать, зачем что-нибудь делать?” Еще иначе выразить вопрос можно так: “Есть ли в моей жизни такой смысл, который не уничтожался бы неизбежно предстоящей мне смертью?”»{120}. Одна из самых серьезных попыток ответить на эти вопросы – его статья «О жизни», оказавшая столь серьезное влияние на молодого Эрнеста Кросби. В написанной в 1887 году, когда Толстому было почти 60 лет, статье утверждается, что смерти такой, какой мы ее знаем и боимся, на самом деле не существует – мы думаем, что она такова, потому что у нас неправильное представление о реальности. Большинство из нас считают реальными те вещи, которые можно увидеть и потрогать, включая нашу физическую сущность. Но истинная жизнь, утверждает Толстой, начинается тогда, когда мы признаем нашу связь с вечным духовным целым, которое существовало до того, как мы пришли в этот мир, и продолжит существовать после того, как нас не станет. Если мы добровольно не примем этот более правильный взгляд на реальность, нам все равно неизбежно придется убедиться в его правильности в момент физической смерти, когда уже будет слишком поздно, и это наверняка причинит нам ненужные страдания. Только «отрекаясь от того, что погибнет и должно погибнуть, от нашей животной личности, мы получаем нашу истинную жизнь, которая не погибает и не может погибнуть»{121}.

Толстой с братьями; слева направо: Сергей, Николай, Дмитрий, Лев. 1854 г.

И все же, разумеется, этот исключительно жизнелюбивый человек, родивший 13 детей, неоднократно в свои 60 и 70 лет проходивший пешком путь в 125 верст от Москвы до Ясной Поляны, в 80 лет ездивший верхом и способный подбрасывать внуков в воздух и затем ловить их одной рукой, – этот человек на самом деле не верил, что тело – иллюзия, не так ли? Наверняка этот писатель, который своими глазами видел трупы на залитых кровью полях сражений, видел, как его брат умирает у него на руках, и описывал смерть так живо, как вряд ли удавалось кому-либо другому, не верил, что смерть – всего лишь плод непросвещенного воображения, да?

Максима Горького, например, не убеждали аргументы Толстого. Более того, он обвинил бородатого мудреца в лицемерии. Молодой Горький писал, что восхищается Толстым, но не любит его. Ему кажется, что Толстой преувеличенно серьезен, что он ничего не видит и ничего не знает вне своего «я»{122}, что он боится смерти и из-за этого страха «играет со смертью, кокетничает с ней»{123}, что он отъявленный индивидуалист и это дает ему своего рода иллюзию бессмертия. С характерной для него резкостью Горький указывает на ту сторону личности Толстого, которая уже давно беспокоила даже самых преданных его поклонников, в том числе и меня: на почти патологическую одержимость смертью, которая, казалось бы, никак не вяжется ни с его жизнелюбием, ни с откровенно жизнеутверждающим посланием его величайшего романа.

Но, может быть, на самом деле никакого противоречия нет; ведь почти всю жизнь Толстой искал оправдания жизни перед лицом смерти – иными словами, такого образа жизни, «чтобы смерть не могла разрушить жизни»{124}, как он пишет в статье «В чем моя вера?». И если мудрец с годами достигает этой цели, просто делая смерть несущественной, то автор «Войны и мира», десятилетиями боровшийся с одними и теми же проблемами, использует другой подход: он призывает нас полностью принять нашу смертность – именно для того, чтобы усилить взаимосвязь со стихиями этого мира и ощутить признательность за то короткое время, которое нам отведено на земную жизнь. В «Войне и мире» ничто так не зажигает в человеке огонь жизни, как осознание того,