Дайте шанс «Войне и миру»: Лев Толстой о том, как жить сейчас - Эндрю Д. Кауфман

1812 года такое понимание героизма не было, скажем так, достаточно героическим. Князь Петр Вяземский, участвовавший в той войне солдатом и затем оказавший значительное влияние на российскую культуру 1860-х годов, обвинял автора «Войны и мира» в нигилизме и приверженности «нетовщине», объявив Толстого «историческим прекращателем»{109}. Он и другие ветераны сочли роман откровенно кощунственным, потому что в нем высмеивались российское командование, присутствовали тривиальные и ненужные подробности повседневной жизни офицеров, а также потому, что война 1812 года изображается здесь как одно гигантское стечение обстоятельств, выходящих за рамки человеческого планирования и понимания. Работавшего в 1860-е годы филолога и историка церкви Авраама Норова[174], который молодым офицером сражался под Бородином и потерял ногу, особенно обидел толстовский образ главнокомандующего русской армией Кутузова: тот накануне Бородинского сражения занят чтением дешевого французского романа.

До Бородина, под Бородином и после него, мы все, от Кутузова до последнего подпоручика артиллерии, каким был я, горели одним высоким и священным огнем любви к Отечеству… И я не знаю, как посмотрели бы товарищи на того из нас, кто бы в числе своих вещей дерзнул тогда иметь книгу для легкого чтения, да еще французскую, вроде романов Жанлис{110}.

Современник Толстого критик Николай Страхов возражал ветеранам, утверждая, что у Толстого героизм русских изображен гораздо более вдохновенно, чем у великого множества напрочь забытых «патриотических» писателей его времени, потому что автору «Войны и мира» удалось показать своих персонажей живыми людьми со свойственными им недостатками – людьми, которых узнает любой читатель; и все же в этих людях в самых невероятных обстоятельствах вспыхивает «искра героизма»{111}. Вовсе не очерняя силу и благородство русского духа, непоколебимый реализм Толстого фактически позволяет этим качествам показаться перед нами «с одинаковою отчетливостию и правдивостию»{112}.

Разумеется, я согласен со Страховым и рискну предположить, что действия Николая в Богучарове – убедительное доказательство правильности этой точки зрения. Очевидно, что Николаю очень трудно сдерживать гнев, а свойственный ему стиль управления чреват неприятностями с сослуживцами и начальством. И все же ему удается руководить людьми в тот исторический момент, когда многие, по мнению Толстого, самые известные, прославленные представители власти демонстрируют, что они столь же неэффективны, сколь и высокомерны. Может быть, это значит, что для того, чтобы быть русским патриотом, вовсе не обязательно гореть священным огнем патриотизма, свято чтить свой солдатский долг или отказываться от чтения французских романов накануне важного сражения; возможно, вполне достаточно полностью принимать происходящее вокруг и отвечать мягкой силой и стремлением поступать правильно. Раньше Николай много говорил о чести, долге и отечестве, и это всегда звучало наивно и хвастливо. А в Богучарове он говорит мало. Он просто действует – да, не всегда владея собой, пуская в ход кулаки и все такое, но в итоге спасает жизнь женщине, которая вскоре станет его женой. Это ли не пример бессознательной деятельности, приносящей плоды – в буквальном смысле?

Примерно через неделю после эпизода в Богучарове Николая отправляют в Воронеж для переформирования дивизии. Там он наслаждается своим положением знаменитости местного масштаба, а также вполне невинным флиртом с очаровательной голубоглазой губернаторшей. Иными словами, Николай – это Николай. Но угадайте, кто в это время гостит в Воронеже у тетки? Бинго!

Когда губернаторша предлагает устроить встречу бравого командира эскадрона с недавно спасенной им княжной, Николай почему-то чувствует себя обязанным излить душу этой почти незнакомой женщине. Доверяя ей как своей матери, он сообщает самозваной свахе, что действительно увлекся княжной, но никогда не сможет жениться на ней из-за своего давнего обещания Соне. Позже он будет ругать себя за этот разговор в «порыве ничем не вызванной, необъяснимой откровенности», но в конце концов поймет, что эта откровенность «имела, однако, для него очень важные последствия, казалось (как это и кажется всегда людям), что так, глупый стих нашел; а между тем этот порыв откровенности, вместе с другими мелкими событиями, имел для него и для всей семьи огромные последствия»[175]. Его признание вызывает бурную реакцию губернаторши:

– Mon cher, mon cher, как же ты судишь? Да ведь у Софи ничего нет, а ты сам говорил, что дела твоего папá очень плохи. А твоя maman? Это убьет ее, раз. Потом Софи, ежели она девушка с сердцем, какая жизнь для нее будет? Мать в отчаянии, дела расстроены… Нет, mon cher, ты и Софи должны понять это.

Николай молчал. Ему приятно было слышать эти выводы[176].

Странная реакция для человека, который не раз ссорился с матерью по этому поводу. Но это было до событий 1812 года, до встречи в Богучарове. Мир стремительно меняется, меняется и Николай. Возражения губернаторши лишь усиливают его растущие подозрения, что в планах женитьбы на Соне есть нечто столь же ошибочное, сколь нечто необъяснимо правильное есть в симпатии к княжне Марье.

Сомнения, которые гнетут Николая в течение нескольких недель в Воронеже, полностью рассеиваются, когда он видит, как княжна Марья во время церковной службы молится за русское войско. И «не спрашивая себя, хорошо ли, прилично ли или нет будет его обращение к ней здесь, в церкви»[177], Николай подходит к княжне и выражает искреннее сочувствие горю в связи с ранением ее брата, князя Андрея, о чем она лишь недавно узнала из газет. «Это бледное, тонкое, печальное лицо, этот лучистый взгляд, эти тихие, грациозные движения и главное – эта глубокая и нежная печаль, выражавшаяся во всех чертах ее, тревожили его и требовали его участия»; Николай смотрит на княжну Марью и с трепетом осознаёт, что «именно в этой печали, выказывавшей всю глубину этого чуждого для Николая духовного мира, он чувствовал неотразимую привлекательность»[178]. Княжна Марья пробуждает в нем его порывы, о существовании которых он даже не подозревал, и помогает по-новому взглянуть на старые истины, которые, как он думал, давно ему известны:

С Соней он давно уже составил себе будущую картину, и все это было просто и ясно, именно потому, что все это было выдумано и он знал все, что было в Соне; но с княжной Марьей нельзя было себе представить будущей жизни, потому что он не понимал ее, а только любил.

Мечтания о Соне имели в себе что-то веселое, игрушечное. Но думать о княжне Марье всегда было трудно и немного страшно[179].

Тронутый встречей с княжной Марьей в церкви, Николай возвращается в свою квартиру в Воронеже