Дайте шанс «Войне и миру»: Лев Толстой о том, как жить сейчас - Эндрю Д. Кауфман

Тем не менее Николай все чаще вспоминает осень в Отрадном с походами за грибами и охотой, зиму с рождественскими праздниками и, конечно же, думает о радостях, которые обещает любовь верной Сони. «Отрадненская осень с охотой и зима со святками и с любовью Сони открыли ему перспективу тихих дворянских радостей и спокойствия, которых он не знал прежде и которые теперь манили его к себе»[150]. «Но теперь… я бы счел себя бесчестным не только перед всеми товарищами, но и перед самим собою, ежели бы я предпочел свое счастие своему долгу и любви к отечеству, – пишет он Соне. – Но – это последняя разлука. Верь, что тотчас после войны, ежели я буду жив и все любим тобою, я брошу все и прилечу к тебе, чтобы прижать тебя уже навсегда к моей пламенной груди»[151].

Не кажется ли и вам, что он признается в любви… как бы по обязанности? И не может ли это говорить о том, что Николай, возможно, не так уверен в своих чувствах к кузине Соне, как ему кажется? Мать уже некоторое время умоляет его забыть о юношеском обещании, данном бедной бесприданнице Соне, и влюбиться в богатую женщину, которая могла бы помочь вытащить Ростовых из становящихся все более серьезными финансовых проблем. Она действует из лучших побуждений, но, разумеется, не помогает ему прояснить ситуацию.

Да и полковая жизнь не так проста, как казалось когда-то Николаю. Молодой человек, который семь лет назад хвастался своими героическими подвигами в битве при Шенграбене, теперь с изумлением слушает помпезный рассказ офицера с двойными усами, Здржинского, о недавних подвигах генерала Раевского, который в показном порыве якобы храбрости повел двух своих сыновей на плотину под интенсивным обстрелом. Эта живописная история доблести – именно такая, какую некогда сам Николай с удовольствием бы и выслушал, и рассказал; однако теперь он испытывает только… стыд.

Николай достаточно повидал на войне, чтобы знать, что все подобные истории приукрашивают реальность, если не откровенно лгут о том, что на самом деле происходит под огнем. Во-первых, думает он, сражения настолько хаотичны, что никто, кроме нескольких десятков человек, не заметил бы сыновей Раевского, да и судьба отечества почти не зависела от того, будет ли взята именно эта плотина. Так в чем же был смысл действий Раевского, принесшего такую неоправданную жертву? «Я бы не только Петю-брата не повел бы, но и Ильина даже, этого чужого мне, но доброго мальчика, постарался бы поставить куда-нибудь под защиту»[152], – думает Ростов.

Николай начинает мыслить не столько как дерзкий молодой боец, сколько как его отец, который еще в 1805 году испытывал такие же сомнения в связи с отъездом старшего сына на фронт. Но, подобно графу Ростову, слушавшему патриотическую чушь Николая с поджатыми губами, Николай знает также, что рассказ Здржинского, который почти наверняка является чушью, «содействовал к прославлению нашего оружия, и потому надо было делать вид, что не сомневаешься в нем»[153].

После долгой июльской ночной игры в карты и флирта с пухлой немкой, женой полкового врача, Николай и его подчиненные получают известия о бое, предстоящем в соседнем местечке Островне. Когда солнце только начинает всходить, они прибывают на поле, где уже выстроились колонны французских и русских войск и слышится треск ленивой перестрелки. Позже, когда бой начинает разгораться и пули свистят и свистят мимо, Николай едва сдерживает радость. «Ростов своим зорким охотничьим глазом один из первых увидал этих синих французских драгун, преследующих наших улан. <…> Ростов как на травлю смотрел на то, что делалось перед ним. Он чутьем чувствовал, что ежели ударить теперь с гусарами на французских драгун, они не устоят; но ежели ударить, то надо было сейчас, сию минуту, иначе будет уже поздно»[154].

– Андрей Севастьяныч, – сказал Ростов, – ведь мы их сомнем…

– Лихая бы штука, – сказал ротмистр, – а в самом деле…[155]

Николай прерывает разговор, пришпоривает лошадь и бросается в атаку. Когда вокруг начинают свистеть пули, его охватывает знакомый охотничий трепет убийства: «Все это он сделал, как он делал на охоте, не думая, не соображая»[156]. Николай дает волю лошади и, как только беспорядочная группа французских войск внезапно меняет направление и скачет прочь, выбирает цель и устремляется к ней. Когда лошадь Николая врезалась в круп серой лошади, несущей его предполагаемую добычу, он «сам не зная зачем, поднял саблю и ударил ею по французу[157]. Тот упал на землю, не столько от удара сабли, сколько от столкновения лошадей и ужаса. Ростов «отыскивал глазами своего врага, чтобы увидать, кого он победил»[158]. Николай делает то, чего никогда раньше не делал в пылу сражения. Он останавливается. Он смотрит. И вот что видит:

Драгунский французский офицер… cморщившись, с выражением ужаса взглянул снизу вверх на Ростова. Лицо его, бледное и забрызганное грязью, белокурое, молодое, с дырочкой на подбородке и светлыми голубыми глазами, было самое не для поля сражения, не вражеское лицо, а самое простое комнатное лицо. Еще прежде, чем Ростов решил, что он с ним будет делать, офицер закричал: «Je me rends![159]»[160]

Иными словами, Николай видит человека – мальчика-подростка, ровесника своего брата Пети и своего подопечного Ильина.

В любом другом случае Николай должен бы был быть в восторге от того, что с ним происходит далее: его вызывает командир и сообщает, что вместо наказания за нападение без приказа его собираются представить к Георгиевскому кресту. Но что-то продолжает его мучить: «Ильин? Нет, он цел. Осрамился я чем-нибудь? Нет, все не то! – Что-то другое мучило его, как раскаяние. – Да, да, этот французский офицер с дырочкой. И я хорошо помню, как рука моя остановилась, когда я поднял ее»[161].

Этот порывистый гусар, некогда выпаливший за обеденным столом, что «русские должны умирать или побеждать»[162], внезапно обнаруживает еще одну возможность, которую никогда раньше не рассматривал: что русские способны также испытывать сострадание к врагу – чувство милосердия, которое может вспыхнуть столь же мощно и внезапно, как инстинкт убийства в пылу битвы. Мог ли Николай даже представить себе, что будет испытывать сострадание и жалость? Ведь он только задел молодого француза – если бы вонзил в него саблю со всей силой, то наверняка убил бы. Два дня Николай был молчалив и задумчив.