Дайте шанс «Войне и миру»: Лев Толстой о том, как жить сейчас - Эндрю Д. Кауфман

class="p1">Ростов все думал об этом своем блестящем подвиге, который, к удивлению его, приобрел ему Георгиевский крест и даже сделал ему репутацию храбреца, и никак не мог понять чего-то. «Так и они еще больше нашего боятся! – думал он. – Так только-то и есть всего, то, что называется геройством? И разве я это делал для отечества? И в чем он виноват с своею дырочкой и голубыми глазами? А как он испугался! Он думал, что я убью его. За что ж мне убивать его? У меня рука дрогнула. А мне дали Георгиевский крест. Ничего, ничего не понимаю!»[163]

Но мы прекрасно понимаем: по его затаенным представлениям о том, что значит быть героем, защищать отечество, убить другого человека в битве, только что нанесен смертельный удар. Конечно, Николай переживал подобные моменты разочарования и раньше – например, когда его отчитывали за то, что он в присутствии других офицеров разоблачил укравшего кошелек вора Телянина, или когда, будучи ранен, сидел у костра после битвы при Шенграбене, или когда был свидетелем обескураживающего подписания договора Александром I и Наполеоном в Тильзите. Но если в Тильзите Николай подавил разочарование, напившись и размахивая кулаками в столовой с криком «Наше дело – исполнять свой долг, рубиться и не думать, вот и все»[164], то теперь, примерно пять лет спустя, он понимает, что бывают случаи, когда солдату следует воздержаться от режущих и рубящих ударов, найти время обдумать свои действия и, возможно, всего за долю секунды принять решение не делать ничего. Для Николая это совершенно новая парадигма.

В своей статье «Для чего люди одурманиваются?», опубликованной в 1891 году в качестве предисловия к книге П. С. Алексеева «О пьянстве», Толстой пишет следующее:

…Истинная жизнь начинается там, где начинается чуть-чуть, там, где происходят кажущиеся нам чуть-чуточными бесконечно малые изменения. Истинная жизнь происходит не там, где совершаются большие внешние изменения, где передвигаются, сталкиваются, дерутся, убивают друг друга люди, а она происходит только там, где совершаются чуть-чуточные дифференциальные изменения{105}.

Тот факт, что Толстой формулирует эту мысль в статье об алкогольной зависимости, весьма значим. Сила, необходимая для преодоления зависимости, наиболее ярко проявляется в первый момент, когда человек испытывает желание закурить или приложиться к бутылке. Если вы не сопротивляетесь в эту секунду, значит, вы страдаете зависимостью. Если Николай предстает своего рода наркоманом, чьим наркотиком является бой, значит, он преодолевает свою зависимость в ту секунду, когда колеблется, прежде чем вонзить саблю в грудь молодого француза с дырочкой на подбородке. Этот поступок, говорит Толстой, не проявление отваги на поле боя, с которым обычно связывают мужество. Это решающий шаг в ходе трансформации персонажа, который проходит путь от юношеских представлений о героизме к подлинному человеческому мужеству. Человек, который раньше думал, что быть храбрым – значит убивать французов в бою так же бездумно, как убивают волков на охоте, теперь понимает, что настоящее мужество проявляется в сострадании и выдержке.

Значит ли это, что Николай становится этаким христианским моралистом, пацифистом, каким стал Толстой в последние годы жизни? Отнюдь нет. Не теряя способности откликаться на зов жизненных сил, Николай фактически обретает способность направлять их в иное русло, использовать более разнообразными и тонкими способами, чем раньше. Различие между состоянием Николая во время битвы при Островне и восторгом, который он испытывает, например, охотясь на волка, или экстазом, вызванным пением Наташи, заключается в том, что теперь он может выбирать, как использовать переполняющую его витальную энергию. Слушая пение сестры, он делает это лишь постфактум, когда возвращается в реальность и размышляет о том, как рассказать отцу о проигранных деньгах. В сцене охоты это происходит уже после охоты, когда он может спокойно обдумать случившееся за день. Но при столкновении с французом Николай делает выбор в пылу битвы, в момент, когда острые ощущения, вызванные преследованием врага, казалось бы, полностью овладели им. Он ощущает мощный прилив свойственной ему энергии, но направляет ее в конструктивное, жизнеутверждающее русло.

Теолог Пауль Тиллих[165] считал такую интеграцию витальности с нравственностью одним из проявлений мужества. «Чистая витальность в человеке, – писал Тиллих в своей знаменитой книге «Мужество быть», – никогда не бывает чистой, но всегда искажена, потому что жизненная сила человека – это его свобода и духовность, объединяющая витальность и интенциональность»{106}. Но такого рода мужество встречается редко (особенно в трудные времена) – Тиллих хорошо это знал. Он жил в нацистской Германии, пока в 1933 году его не экстрадировали за то, что находился в оппозиции режиму, и на собственном опыте Тиллих убедился, что чистая витальность «будучи использована демагогами, может породить варварский идеал мужества»{107}. Толстой, который и сам был не чужд демагогии, в «Войне и мире» показывает множество примеров этого явления.

То, как Николай поступил с молодым голубоглазым французом, можно сравнить, например, с тем, как московский губернатор Ростопчин через несколько недель поступил с совсем юным русским политзаключенным Верещагиным, обвиняемым в распространении профранцузских брошюр. Боясь потерять контроль над городом и обозленный тем, что решение покинуть Москву было принято без его согласия, Ростопчин вымещает свое недовольство, подстрекая толпу забить Верещагина до смерти: «Бей его!.. Пускай погибнет изменник и не срамит имя русского! – закричал Растопчин. – Руби! Я приказываю!»[166] Толпа, готовая подчиниться, дико ревет, убивает юношу и смыкается над окровавленным трупом. Ростопчин, похолодевший от ужаса из-за содеянного им, спасается в карете, утешая себя мыслью, что сделал это не ради себя: «Мысль эта есть le bien publique, благо других людей»[167]. Это, конечно, чепуха, ибо он действовал от отчаяния – его воля не просто отключилась, но, видимо, грозила и вовсе покинуть его. И все же, отчаянно пытаясь удержать свою быстро ослабевающую власть, Ростопчин отказывается от той власти, которой у него никто отнять не может: от способности в решающий момент выбирать добро, а не зло. А Николай Ростов в пылу битвы не теряет эту способность, а значит, и эту власть.

Через месяц после Островны, накануне Бородинского сражения, Николай со своим ординарцем Лаврушкой и с Ильиным делает вылазку вблизи позиций противника. Будучи вдумчивым командиром, Ростов хочет воспользоваться ненадолго открывшимся окном возможностей, прежде чем французы приблизятся; он надеется найти провиант и, может быть, даже нескольких красивых девушек для своих оборванных солдат. Но вылазка неожиданно начинает играть совершенно другую роль, когда отважные вояки оказываются в Богучарове, в загородном поместье богатой дворянской семьи. Там они встречают перепуганную княжну, у