Дайте шанс «Войне и миру»: Лев Толстой о том, как жить сейчас - Эндрю Д. Кауфман

жизни, описанной в романе, даже нечаянно не выказал человеческих чувств к своему родному детищу»{102}, – писал в 1868 году публицист В. В. Берви-Флеровский в статье, содержавшей уничтожающую критику в адрес мужской половины представителей семейства Болконских. Но княжна Марья знает: мало кто может быть таким человечным, как гордый старик, с болью сознающий, что времена его славы миновали, одинокий вдовец, крайне нуждающийся в привязанности дочери, но по своей природе неспособный получать, а тем более давать любовь, – то есть ее дряхлый отец, который «искал очки, ощупывая подле них и не видя… или делал слабевшими ногами неверный шаг и оглядывался, не видал ли кто его слабости, или… за обедом… вдруг задремывал, выпуская салфетку, и склонялся над тарелкой, трясущейся головой. “Он стар и слаб, а я смею осуждать его!” – думала она с отвращением к самой себе в такие минуты»[143]. В позиции княжны Марьи, сказал бы Толстой, проявляется не слабость, а мудрость.

К тому же этот, казалось бы, холодный старик в одной из самых трогательных сцен романа признаёт уникальные дары своей дочери: «Спасибо тебе… дочь, дружок… за все, за все… прости… спасибо… прости… спасибо!..»[144] – бормочет умирающий старый князь Болконский своим непослушным языком, когда французская армия приближается к Лысым Горам.

Сегодня мне больно сознавать, что моя солидарность с княжной Марьей отчасти обусловлена тем, что я рос в доме, атмосфера которого была очень похожа на атмосферу в доме Болконских. У нас, как и у Болконских, пахло скорее интеллектуальной утонченностью, чем, скажем, свежеиспеченными пирогами. В доме было множество картин и скульптур, к которым мне не разрешали притрагиваться; иногда мне казалось, что это не дом, а роскошная картинная галерея, а я – всего лишь посетитель. Я чувствовал себя скованно, ощущал себя гостем в собственном доме, как и княжна Марья, которой было неуютно в не слишком гостеприимном особняке ее старого отца.

Я завидовал друзьям, в чьих домах была живая, радостная атмосфера, как у Ростовых, с нетерпением ждал субботних игр с Тедди, у которого всегда были новые игрушки и самые крутые гаджеты, и мечтал провести день с Крисом, который приглашал меня к себе после школы и угощал запрещенными деликатесами типа чипсов Doritos и печенья Twinkies. Однажды, когда мне было 11 лет, я набрался смелости и убежал. Но дошел всего лишь до Фор-Корнерс, примерно в миле от моего дома, когда почувствовал, что у меня болят ноги, и вспомнил, что денег не хватит даже на пакет сока. В ближайшей аптеке мне одолжили телефон, и через несколько минут попытка побега была пресечена – отец немедленно приехал за мной, чтобы вернуть беглеца в тюрьму площадью 4000 квадратных футов (примерно 370 кв. м) с видом на озеро Бэр. Совершенно подавленный, я покорно уселся на переднее сиденье.

В конце концов я обнаружил, что в моих страданиях есть один плюс: вялые, меланхоличные прогулки по дому всегда заканчивались в большом кожаном кресле в библиотеке отца. Сидя в нем, я пролистывал сотни классических книг в кожаных переплетах, стоявших на роскошных книжных полках. В 16 лет даже начал сочинять стихи о «тайной страсти и молчаливых страданиях»; сказать правду, если бы я был столь же религиозен, как княжна Марья, то вполне мог бы заняться изучением Талмуда, а не Толстого.

«Все счастливые семьи похожи друг на друга, – написал Толстой в знаменитом зачине «Анны Карениной», – каждая несчастливая семья несчастлива по-своему»{103}. К какой категории относилась моя семья? Я часто задавался этим вопросом, втайне предполагая, что, возможно, ко второй, более разнообразной.

Обращаясь к памяти, я мысленно подсчитывал свои обиды на родителей, братьев, сестер и прочих родственников. Я потратил сотни часов и десятки тысяч долларов на психотерапевтов и могу сказать, что обида, безусловно, была, я не хочу минимизировать ее влияние. Но значило ли это, что моя семья относилась к категории несчастливых по Толстому? Боюсь, что нет. Недавно я сам стал отцом и на собственном опыте познакомился с проблемами воспитания детей, в результате начал глубже понимать многие тонкие проявления родительской любви, которых ранее не замечал. За годы, прошедшие с тех пор, как я впервые вышел из своего похожего на кокон дома у озера Бэр, мне не раз доводилось встречать людей, росших в разрушенных семьях, где происходили ужасные вещи, по сравнению с которыми мое недельное наказание за поцарапанную картину или даже жестокое избиение старшим братом кажутся сущей ерундой.

Итак, Кауфманы, как и Болконские, были хоть и далекой от совершенства, но, по меркам Толстого, вполне счастливой семьей – как почти все семьи в «Войне и мире», если уж на то пошло. Даже когда жизнь рушилась под напором внешних обстоятельств, большинство их не распадалось. У Болконских были свои проблемы, но, учитывая все ужасные вещи, которые могут происходить и происходят в мире, – например, пожар, в котором древняя столица сгорает дотла, или смерть возлюбленного у вас на глазах, – необходимость мириться с выходками несносного старика отца, несомненно, не такая уж высокая цена за великое утешение, которое может дать только семья.

После смерти старого князя обретшая свободу княжна Марья вынуждена решать множество практических вопросов. Остаться ли в доме или покинуть его до вторжения французской армии? Следует ли освободить восставших крестьян? Кругом хаос, и она боится выступить в роли лидера, к которой не готова. Но все же Марья должна проявить активность – и проявляет ее, понимая, что действует не ради себя, а от имени отца и брата. «Она невольно думала их мыслями и чувствовала их чувствами. Что бы они сказали, что бы они сделали теперь, то самое она чувствовала необходимым сделать»[145].

Многие считают, что в этом пассаже проявляется мужской шовинизм Толстого. Такая оценка небезосновательна. Кроме того, совершенно очевидно, что в нем проявляется и его понимание жизненных реалий. Россия в агонии войны, крестьяне Болконских восстают, отношения между людьми на грани разрушения. Единственное, что должна сделать княжна, – вернуть связь с семейными корнями. Несомненно, и сегодня семья может служить опорой тем, кто переживает нелегкие времена. Драматичные периоды в истории страны всегда по-новому высвечивают роль семьи. Например, настроения граждан США после теракта 11 сентября 2001 года, возможно, мало чем отличались от настроений русских после вторжения Наполеона – я знаю, о чем пишу, поскольку трагедия повлияла и на меня. В течение многих лет я гордился своей самостоятельностью и независимостью – тем, что принадлежу только себе. Но случился теракт, и вот, возвращаясь в одиночестве в свою квартиру в Лос-Анджелесе