Дайте шанс «Войне и миру»: Лев Толстой о том, как жить сейчас - Эндрю Д. Кауфман

музыка в исполнении приглашенного по этому случаю квартета русских народных инструментов доносилась с расстояния 50 ярдов[132] – приглашенные праздновали под огромным тентом, установленным на лужайке у отеля.

Изысканно одетый мужчина средних лет на французском языке предложил выпить за юбиляршу – «удивительную женщину, которую мы любим и которой восхищаемся и которая очень нужна нам» – и поднял рюмку водки. Когда музыка зазвучала вновь, я заметил нескольких мальчиков в одежде цвета хаки с белыми пуговицами. Они играли во дворе. Неподалеку две девочки-близняшки в одинаковых лиловых платьях с вышитыми на спине очаровательными ярко-красными цветами носились по лужайке, взявшись за руки. Их хихиканье время от времени перемежалось восторженными криками. Девочки чуть постарше прыгали через скакалку, а несколько мальчиков-подростков с важным видом расхаживали по танцполу.

Стоя под каплями дождя, стекавшими с листьев липы, и с наслаждением вдыхая атмосферу праздника, я думал о том, как порадовался бы автор «Войны и мира», оказавшись здесь в эту ночь. Я вспомнил множество веселых именин в семействе Толстых, о которых читал, семейных праздников в дни рождения, пикников в полях, катаний на тройках и приходов ряженых – великий писатель обычно изображал медведя. Вспомнил рассказы о том, как дедушка Лев одной рукой подбрасывал внука в воздух, а затем ловил его. Вспомнилась знаменитая фотография писателя, показывающего внукам Илье и Сонечке, какой величины был огурец из сказки[133].

Дедушка Лев рассказывает внуку Илье и внучке Сонечке сказку про мальчика и семь огурцов

Стоя около часа в темнеющем лесу и воображая существовавшую когда-то жизнь, я испытывал ту сладкую грусть, которую русские называют тоской, – по давно ушедшему миру, который продолжает будоражить воображение со всей силой реальности…

Современники Толстого, однако, думали иначе. Семья, этот «теплый, уютный… элемент, который давал содержание роману, улетучивается на глазах у всех… Роман современного человека разрешается на улице, в публичном месте – везде, только не дома», – писал сатирик Михаил Салтыков-Щедрин в начале 1870-х годов{97}. Он имел в виду повести наподобие гоголевской «Шинели» (1842) и романы вроде «Преступления и наказания» (1866) Достоевского – произведения, рисующие бедность, преступность и проституцию, охватившие крупные российские города во второй половине XIX века. Но именно эта тенденция и побудила Толстого показать «теплый, уютный… элемент», изображая Ростовых, езду на тройках и рождественские развлечения, а также званые обеды и именины в гостеприимном доме на Поварской улице в Москве.

«…Это все помещичья литература»{98} – так отзывался Достоевский о романах Толстого, имея в виду произведения, вышедшие из-под пера привилегированных аристократов, укрывшихся в своих владениях и грезящих об идиллической упорядоченной России, которой больше не существовало. Но при всем уважении ко второму величайшему писателю России XIX века, читатели, которых я знаю, были бы не прочь провести несколько недель в реальности, описанной в «Войне и мире», а вот в реальности «Преступления и наказания» не согласились бы прожить и пару часов. «Случайные семьи» Достоевского – семьи пьяниц, проституток и мелких чиновников, ютящихся в ветхих доходных домах, – описаны достаточно реалистично и, безусловно, достойны сострадания, но никак не могут служить примерами, которым хотелось бы подражать. А вот семьи в «Войне и мире» примерами послужить могут – и не благодаря приукрашиванию суровых реалий современной автору жизни, как считал Достоевский, а скорее потому, что показывают нам, как можно жить вопреки этим реалиям.

С одной стороны, даже Толстой согласился бы, что существуют так называемые токсичные семьи, отношения в которых настолько плохи, что их уже невозможно исправить. Ветеранам такого семейного ада то, что предлагает Толстой на страницах «Войны и мира», может показаться несколько надуманным. С другой стороны, мы все знаем примеры людей, выросших в несчастных семьях, но с удвоенной силой стремящихся стать взрослыми, чтобы создать собственные – счастливые – семьи. Они полны решимости не повторять ошибки родителей. Где тот источник, который питает их смелые надежды? Это одна из величайших загадок человеческого сердца. Она напоминает нам о том, чтó Толстой знал из личного опыта: даже те семейные отношения, которые кажутся полностью разрушенными, на деле могут оказаться не столь безнадежными, как мы предполагаем.

То, что писатель говорит о послевоенной Москве, в конечном итоге можно сказать обо всем пространстве романа: «Все было разрушено, кроме чего-то невещественного, но могущественного и неразрушимого»[134]. Это «что-то» – жизненная сила, которая, постоянно обновляясь, способна исцелить даже наиболее серьезно пострадавшие семейные узы. Как гораздо позже напишет Роберт Фрост: «Дом – место, где тебя / Должны принять всегда / Когда б ты ни пришел»[135].

Толстой считал семью первичной ячейкой общества. По его мнению, если разрушаются семьи, разваливается и общество, да и сама жизнь летит в тартарары. Тот распад семейного уклада, который так ярко описан в «Анне Карениной», начался еще 10 лет назад, в 1860-х годах, когда он работал над «Войной и миром». Затем, с переходом от аграрной экономики к индустриальной с ее упором на индивидуализм, конкуренцию и потребительство, этот процесс продолжился. Крестьяне стали покидать сельские общины и уходить в города, где было больше экономических возможностей, но Толстой отмечал изменение отношений и в среде представителей аристократических кругов, к которым принадлежал, – он с горечью наблюдал за тем, как разводятся его друзья и родственники.

Толстые в 1887 г. Слева направо – стоят: Мария, Андрей, Татьяна; сидят: Сергей, Лев, Толстой с дочерью Сашей, Софья, Илья, Михаил

Более того, назревал так называемый женский вопрос – сегодня мы обозначили бы это как феминизм. Наиболее прогрессивные мыслители того времени (в основном молодые или неженатые мужчины) призывали женщин заниматься более важными делами, не замыкаясь в узких шовинистических рамках супружеской жизни. Один из наиболее известных примеров такого подхода – роман радикально настроенного Николая Чернышевского «Что делать?». Автор писал его четыре месяца, с декабря 1862-го по март 1863-го, во время заключения в Петропавловской крепости в Петербурге. Героиня книги, в 1860-е годы вдохновлявшей российских приверженцев «свободной любви», не говоря уже о будущих революционерах, – некая Вера Павловна, бедная девушка, живущая с братом и матерью, которая намерена выдать ее замуж за владельца доходного дома. От брака без любви и от бедности Веру спасает молодой студент-медик: он женится на ней и помогает создать собственное предприятие – швейную мастерскую.

Толстого не вдохновляли ни идеи Чернышевского, ни созданный им образ самостоятельной «новой женщины» – не в последнюю очередь потому, что, по мнению графа, созданная девушкой и студентом-медиком