Дайте шанс «Войне и миру»: Лев Толстой о том, как жить сейчас - Эндрю Д. Кауфман

незаконченное, как необработанный алмаз, впечатление от девушки в идеально ограненный бриллиант, почти полностью созданный его воображением. Но, как часто случается с этим молодым человеком, едва живая, неупорядоченная жизнь поднимет свою многогранную голову, он бежит от нее, прячется в знакомом коконе грандиозных идей и недостижимых идеалов.

Сразу после знакомства с Наташей он отправляется в Петербург – якобы по делу, а на самом деле потому, что ему нужно найти какой-то выход для вихря чувств, который девушка высвободила в его душе. Подобно алкоголику, тянущемуся к бутылке всякий раз, когда впереди маячит угроза неприятного переживания, князь Андрей ошибочно связывает свое внезапное чувство со старым, знакомым желанием быть обожаемым всем миром: «Мало того, что я знаю все то, что есть во мне, надо, чтобы и все знали это, – говорит он себе, поддаваясь обновляющему влиянию Наташи, – …надо, чтобы все знали меня»[120]. Вместо того чтобы решать более сложную и в конечном итоге полезную задачу – устанавливать подлинную близость с другим человеком, он позволяет снова втянуть себя в одурманивающий порочный круг занятий политикой.

И все же, будучи в Петербурге, находит время зайти к Ростовым, которые тоже приехали в столицу, и начинает серьезно ухаживать за Наташей – к большому огорчению ее матери, которая в этих ухаживаниях справедливо чувствует фальшивую ноту, вторжение в их эмоционально живой мир, столь же опасное, сколь и чуждое. В этом графиня не ошибается, потому что, едва князь Андрей завоевывает руку и сердце Наташи, ее сияние вдруг меркнет для него:

Князь Андрей держал ее руки, смотрел ей в глаза и не находил в своей душе прежней любви к ней. В душе его вдруг повернулось что-то: не было прежней поэтической и таинственной прелести желания, а была жалость к ее женской и детской слабости, был страх перед ее преданностью и доверчивостью, тяжелое и вместе радостное сознание долга, навеки связавшего его с нею[121].

И вот эти безжизненные, в духе Болконских, абстрактные понятия долга и обязательств берут верх, убивая распускающийся цветок подлинной эмоциональной связи. Князь Андрей проецирует на Наташу свои идеалы и стремления, и ему остается только одно: разочароваться, поскольку реальность не соответствует созданному им образу. Это не должно быть так, считает Толстой: нет ничего более захватывающего, чем реальность, надо только научиться видеть ее в правильном свете. Лишь не пытаясь навязывать миру свои ограниченные представления о нем, мы открываемся чудесной неупорядоченности жизни и любви. К сожалению, такого рода восприятие становится доступным только в экстремальных обстоятельствах, когда случается то, что разрушает укоренившиеся убеждения, заставляя выглянуть за пределы привычных представлений. Если прозрения не происходит, люди обычно остаются на своем не озаренном светом истины пути – конкретно князь Андрей продолжает гнаться за славой во всех ее соблазнительных обличьях: в виде великой победы, идеальной женщины или, если ничего из этого не удастся, идеальной мести.

О Боже, сделай так, чтобы все пошло не так, как надеется князь Андрей! Молча согласившись выполнить требование отца и отложив свадьбу с Наташей на год, он уезжает в Европу, а в его отсутствие страдающая от одиночества Наташа влюбляется в обаятельного повесу Анатоля Курагина. Она собирается бежать с ним и разрывает помолвку с князем Андреем. Побег не состоялся, но лишь потому, что Марья Дмитриевна, всеми уважаемая дама и друг семьи Ростовых, перехватывает переписку влюбленных и разоблачает заговор. Вскоре Анатоля выдворяют из Москвы, а Наташа, обезумевшая от осознания того, что она натворила, серьезно заболевает. Но все это служит плохим утешением для князя Андрея, когда он возвращается из Европы и узнаёт об измене Наташи. Его честь задета, и, будучи не способен простить Наташу, он желает только одного: вернуться в армию, найти Анатоля и отомстить мерзавцу. При этом снова упускает главное: во-первых, подобные жесты всегда смехотворны, во-вторых, он и сам несет ответственность за произошедшее. Какая пылкая юная девушка будет ждать жениха, занятого самокопанием? Уж конечно, не та, что способна вскружить голову самому Андрею Болконскому.

Князь Андрей расстраивает меня так сильно еще и потому, что, как мне кажется, нас с ним связывает не только имя. Дело в том, что я тоже когда-то был влюблен в Наташу – во всяком случае так мне казалось. Эта тоненькая черноглазая русская красавица, порывистая, пылкая натура, прыгнула со страницы романа прямо в мое сердце. И я был не одинок в своем увлечении. «О, Ната-а-а-ша! – завопил огромного роста, с изрытым оспинами лицом московский таксист, узнав, что его юный пассажир, то есть я, тоже любит Толстого. – Значит, у тебя есть настоящая русская девчонка!» Юные русские девушки тоже влюблены в Наташу – большинство их стремятся быть похожими на нее (если, конечно, не считают, что уже похожи). Неудивительно, что почти каждый русский писатель после Толстого пытался создать свою версию этой очаровательной героини. Сделать это более или менее успешно удалось лишь Борису Пастернаку, но давайте посмотрим правде в глаза: Лара Антипова из «Доктора Живаго» далеко не так сильно трогает читателя, как Наташа Ростова.

Самое ужасное в Наташе, знаете ли, то, что едва вам покажется, будто вы ее раскусили, как она ускользнет, бросая вызов вашим ожиданиям. Вот что делает ее такой привлекательной, такой настоящей и, конечно, такой толстовской. Нужен редкий литературный талант, чтобы передать это эфемерное качество на страницах книги, но кто же еще, кроме обычного 20-летнего студента из американского города Амхерста, изучающего русскую литературу и только что прилетевшего в Москву, будет уверен, что почти каждая встреченная им привлекательная девушка – реинкарнация мисс Ростовой, даже та красавица блондинка, с которой я познакомился, жуя капустный салат в дорогом китайском ресторане на четвертом этаже гостиницы «Интурист», расположенной прямо напротив Красной площади… Разумеется, я мог бы догадаться. Эта роскошно одетая, сильно надушенная ночная бабочка эпохи постмодерна (кажется, ее звали Ольга) вовсе не была изящной графиней XIX века, воспитанной в шелку и бархате. Но это не имело значения. Во время нашей короткой, но искрометной беседы мне хотелось верить, что это Наташа, и сколько бы доводов вы ни приводили, чтобы убедить меня в обратном, все усилия были бы тщетны – большое спасибо, но вы зря теряете время.

Подобные полеты фантазии случались у меня чаще, чем я готов признать, и почти всегда заканчивались разочарованием. Но они по крайней мере были поучительны, так как помогали на собственном опыте понять явление, о котором Толстой снова и снова напоминает в «Войне и