Дайте шанс «Войне и миру»: Лев Толстой о том, как жить сейчас - Эндрю Д. Кауфман

«…Вот собака… вот вытянул всех, и тысячных и рублевых – чистое дело марш! – говорил он, задыхаясь и злобно оглядываясь, как будто ругая кого-то, как будто все были его враги, все его обижали и только теперь наконец ему удалось оправдаться. – Вот вам и тысячные – чистое дело марш!»[106]

И он прав. Кто счастлив, тот прав! Дядюшка ощущает радость жизни такую глубокую и правдивую, что она сливается с отвращением, гордостью, возбуждением, мстительностью и множеством других чувств. Вот она, жизнь, в ее самых грубых проявлениях, самая настоящая, как в «Илиаде» Гомера – книге, которую Толстой любил и часто перечитывал и с которой однажды даже с гордостью сравнил «Войну и мир»{82}. Наташа, ощущая мощную энергию момента, выражает свой первородный, эпический трепет не словами, а визгом:

…Наташа, не переводя духа, радостно и восторженно визжала так пронзительно, что в ушах звенело. Она этим визгом выражала все то, что выражали и другие охотники своим единовременным разговором. И визг этот был так странен, что она сама должна бы была стыдиться этого дикого визга и все бы должны были удивиться ему, ежели бы это было в другое время[107].

Но в тот момент никто не удивился. Позже, когда жизнь вернется в прежнее русло, к своим обычным ритмам и моделям поведения, герои романа вернутся к напускному равнодушию. Но в этот момент мир больше, он превратился в героический – ведь дядюшка стал в глазах Николая богоподобным, дядюшкин пес Ругай «побрякивая железкой, с спокойным видом победителя шел за ногами лошади дядюшки»[108], и Николай «польщен тем, что дядюшка после всего, что было, еще удостоивает говорить с ним»[109].

Тем, кто вне этого мира, такая жизнеутверждающая мощь переживания может показаться загадочной, если не отталкивающей. «Что это было? Неужели это дух дружеских соревнований?» – обеспокоенно спросил меня один администратор колледжа из комиссии, которая рассматривала мое заявление на получение стипендии, поданное несколько месяцев назад и содержавшее душераздирающее описание того жесткого матча по сквошу. «О, я, разумеется, верю в дружеское соперничество, – ответил я. – Думаю, я просто пытался передать свою страсть к игре. – И добавил со страшноватой беззубой улыбкой: – Может быть, немного увлекся, описывая матч». Члены комиссии удовлетворенно кивнули. Но в глубине души я знал, что немного привирал, как и Николай Ростов, – в тот день на корте я испытал нечто большое, особенное, то, что не укладывается в привычное понятие «дружеское соревнование». С возрастом я научился умерять свою joie de vivre[110] и рассказывать о таких страстных моментах – как бы это сказать? – в более приемлемой форме. Но я часто задаюсь вопросом, которым задавался и Толстой: не заглушает ли такое постоянно практикуемое притворство нашу способность распознавать настоящее событие, когда оно случается, или даже не лишает ли нас способности пережить его во всей полноте?

Между опытом Николая на охоте и переживанием во время пения Наташи есть важное различие. Сцена, которая ближе к началу романа, происходит после серьезного потрясения. Николай только что потерял 43 000 рублей, а вместе с ними и честь. Он готов приставить к виску пистолет. Сцене же охоты потрясение не предшествовало. Конечно, Николаю досаждала необходимость решать вопросы управления имуществом, но, кроме этого, ничего серьезного не происходило. Толстой показывает, что состоянию яркого переживания, в каком оказался Николай, часто предшествует кризис, однако такое состояние может прийти и без него, в текучке обычной семейной жизни.

То, что Толстой, чтобы передать эту мысль, выбирает именно охоту, очень важно: ведь охота была неотъемлемой составляющей жизни нескольких поколений русского дворянства. Всякий раз, когда работа над книгой не ладилась или Толстой просто был не в духе, он и сам доставал ружья, собирал охотничьи сумки, звал доезжачего и отправлялся в лес на день или больше. Охотился на любого зверя – лису, зайца, волка, даже медведя, хотя тот однажды едва не растерзал Толстого и он чуть не погиб, о чем позже написал в одном рассказе для детей.

Традиция охоты и по сей день жива в семье Толстых. Праправнук великого писателя Илья до сих пор любит охотиться в Ясной Поляне. Когда он рассказал мне о своей страсти, я остро почувствовал себя американским городским пижоном, очутившимся (почти буквально) не в своей стихии. То, что пытался описать Илья и что так прекрасно изображает Толстой в «Войне и мире», есть состояние полного слияния с главными стихиями жизни. Для поколений русских крестьян, живших в стране с суровым климатом – морозные зимы длятся почти пять месяцев, – охота являлась воплощением прямого противостояния силам природы. В таких условиях она была средством выживания. Но для поколений аристократов, таких как Ростовы или Толстые, охота стала чем-то вроде ритуала, реконструкцией старых добрых (недобрых) времен, когда на просторах России человек непосредственно соприкасался с простыми и самыми глубокими истинами.

Стоит ли удивляться тому, что благодаря многовековой практике охоты русские в 1812 году вытеснили французов? Смекалка и близость к природе (качества, необходимые хорошему охотнику) помогли сначала заманить, а затем уничтожить французского зверя. Многочисленные аналогии между охотой и войной в романе позволяют предположить, что сходство войны с охотой не ускользнуло от внимания писателя.

Даже если вы не любите метафоры, вам все равно понравятся страницы одного из самых захватывающих произведений Толстого, указывающие на это сходство. У вас создастся впечатление, что вы не читаете художественное произведение, а проживаете, как прекрасно написал Мэтью Арнольд[111] в работе об «Анне Карениной», «кусок жизни… Автор не придумал и не сконструировал это; он это видел»{83}. И не только видел, но и слышал, и соприкасался, и вдыхал это – все это. На этих страницах присутствуют жестокость, кровь и красота, которые почти невозможно передать словами. Есть невыносимая правота бытия. Это, говорит Толстой, и значит жить здесь и сейчас.

Подобные сцены не развивают сюжет и не говорят о Николае и Наташе ничего нового. Видимо, они действительно не служат никакой внешней цели и как таковые не раз становились легкой мишенью для критиков, обвинявших Толстого в нарушении правил написания хороших романов. Но попробуйте представить себе «Войну и мир» без этих сцен! Это невозможно, потому что это «Война и мир». В этих сценах