Дайте шанс «Войне и миру»: Лев Толстой о том, как жить сейчас - Эндрю Д. Кауфман

согласился бы с одним из своих любимых американских писателей Генри Дэвидом Торо[99], сравнивавшим счастье с бабочкой: оно улетает тем дальше, чем быстрее мы гонимся за ним, и прилетает и тихо садится на плечо, когда мы переключаемся на что-то другое. В «Войне и мире» эпизодов, в которых герои словно ощущают легкость и нежность севшей на плечо бабочки, немало. Один из них – момент тепла и уюта, когда в морозный зимний вечер Наташа приходит на кровать к матери, сворачивается калачиком у нее под одеялом и делится с ней сокровенным. Но Толстой показывает и другого рода счастье: оно не дарит ощущение тепла и уюта, напротив, оно как затрещина, которую мы неожиданно получаем, когда теряемся в хаосе жизни, – сильная, приводящая в чувство. Такое счастье испытывает Николай во время охоты.

Оно неизбежно кончается – улетает так же непредсказуемо, как и прилетает. Старый пес Николая Карай бежит не так быстро, как волк. Через секунду на волка летит другой, неизвестный Николаю молодой кобель, почти опрокидывает его, но волк внезапно приподнимается, огрызается, и «окровавленный, с распоротым боком кобель, пронзительно завизжав, ткнулся головой в землю». Благодаря этой задержке Карай нагоняет волка, набрасывается на него и валится вместе с ним кубарем в водомоину. Подбегают и другие собаки.

Та минута, когда Николай увидал в водомоине копошащихся с волком собак, из-под которых виднелась седая шерсть волка, его вытянувшаяся задняя нога и с прижатыми ушами испуганная и задыхающаяся голова (Карай держал его за горло), минута, когда увидал это Николай, была счастливейшею минутою его жизни[100].

Постойте: разве не тот момент, когда Бог посылает Николаю волка, – «самое большое счастье» Николая? Да, тот – однако и этот момент тоже. Толстой нелогичен (ведь самый счастливый момент может быть только один, верно?), но правдив в более глубоком смысле. Звериный трепет погони, пробегающий по телу Николая, делает его восприятие таким острым, как ни в какое другое время. Если вам случалось присутствовать на спортивных соревнованиях и следить за мячом на теннисном корте, футбольном поле или баскетбольной площадке в последние, решающие моменты матча, вам знакомо это чувство. Каждое попадание в корзину, каждый выигранный даун[101], каждая непринятая подача – все это может ощущаться как величайшее счастье или самое ужасное несчастье, в зависимости от того, за кого вы болеете, и так снова и снова, все в считаные минуты. Некоторым болельщикам подобный опыт может казаться почти религиозным. Для игроков он часто таковым и является, в чем я лично убедился во время одного незабываемого матча по сквошу, в котором участвовал, когда учился в колледже.

Я носился по корту и буквально нырял за мячами. Пот заливал глаза, рот, уши. Я ненавидел противника – так же, как и он меня. Чтобы не пропустить ни одного укороченного, крученого удара, я подбираюсь к противнику сзади и оказываюсь так близко, что его ракетка влетает мне в рот. Я падаю (о чем узнаю позже) и слышу словно звон бокала, который почему-то разбивается где-то рядом. Как оказалось, это звук падения двух моих передних зубов на деревянный пол. Я осторожно подбираю их, иду к двери и отдаю тренеру. Тот что-то говорит, но все, что я помню начиная с этого момента, – солоноватый вкус во рту (кровь это или пот?), ощущение непривычной пустоты и сильное жжение при прикосновении языка к лишенной зубов воспаленной десне. Я продолжаю играть как ни в чем не бывало и побеждаю потрясенного противника, хотя потом и проигрываю матч более сильному игроку.

Вот в чем дело: те 45 минут, пока продолжался мой смертельный танец на залитом потом и кровью полу корта, были счастливейшими минутами моей жизни. Сомнения исчезли так же внезапно, как и мои зубы. Все работало в полной гармонии, я полностью слился с миром, стал его частью, и все было удивительно правильно. Я знаю, что это же чувство испытывает Николай на охоте. А для меня связующим звеном с божественным источником жизненной силы стал спорт.

Если у вас небольшое дежавю, то это потому, что… мы были здесь раньше – что бы там ни говорили. Сходство этой сцены с другой, ближе к началу романа, в которой Николай после катастрофического проигрыша в карты слышит пение Наташи, поистине поразительно. В обеих чувствуются одновременно и растерянность, и понимание какой-то высшей правды. В обоих случаях Николай находится в состоянии, которое психологи иногда называют потоком, буддисты – самадхи, а спортсмены – «быть в ударе». Полностью погружаясь в происходящее здесь и сейчас, проживая момент, Николай утрачивает ощущение себя и времени, поэтому остро воспринимает все подробности происходящего вокруг и фактически сливается с ними.

«Нет, это не может быть!» – думает он, но волк выбегает: молитва Николая услышана. Примерно то же чувствует он, как когда льется голос Наташи. «“Что ж это такое? <…> И вдруг весь мир для него сосредоточился в ожидании следующей ноты, следующей фразы…»[102]. Так же и здесь – с той разницей, что он полностью зависит от следующего движения волка. И, как и в предыдущей сцене, где «сам того не замечая, он пел» рядом с Наташей, в сцене охоты Николай «не слыхал ни своего крика, не чувствовал того, что он скачет, не видал ни собак, ни места, по которому он скачет; он видел только волка»[103].

В эпизоде пения Николай внезапно ощущает, что мир бесконечно расширяется, ломая рамки привычного понимания. В этом расширенном состоянии проблемы добра и зла, вопросы о том, что правильно, а что неправильно, не имеют никакого значения. «Можно зарезать, украсть и все-таки быть счастливым»[104], – думает Николай, слушая пение сестры. Нечто подобное происходит и в сцене охоты: Николай возвращается в поля с дальним родственником и соседом, которого ласково называют дядюшкой, и встречает Илагина, богатого соседа-помещика, вторгшегося в охотничьи угодья Ростовых, которые с ним в ссоре. Николай зол на него, но тот очень учтив, виновато извиняется за невольное вторжение и предлагает объединиться и вместе поохотиться в его владениях. Как того требуют правила хорошего тона, соседи хвалят собак друг друга и всячески демонстрируют дружелюбие, а Илагин даже идет дальше, уверяя: «…чтобы шкуры считать, сколько привез – мне все равно!»[105]

Как бы не так! Для таких людей важнее всего то, чья собака первой вцепится в зайца. Жестоко? Конечно. Не по-джентльменски? Абсолютно. Но при этом совершенно искренне, без ложной скромности или внешнего соблюдения приличий. Отрезав зайцу