Женщины лорда Байрона - Борис Тимофеевич Грибанов

в гневе была так неистова, что наводила страх на мужчин, женщин и детей, ибо обладала силою амазонки и нравом Медеи. Она была великолепным животным, но приручить ее было невозможно. Я был единственным, кто умел хоть как-нибудь призывать ее к порядку, и когда она видела меня действительно взбешенным (а это, говорят, довольно страшное зрелище), она утихала. Но у нее были сотни глупых причуд. В своем фацциоло – народном уборе – она была красавицей, но увы! ей хотелось иметь шляпку с перьями, и как я ни старался (а я очень старался), не мог помешать этому маскараду. Первую ее шляпку я бросил в огонь, но мне надоело их жечь раньше, чем ей надоедало их покупать.

Потом ей понадобились платья с хвостами или спа (так зовутся на венецианском диалекте ла кода – хвост или шлейф); ее произношение этого слова насмешило меня, это положило конец спорам, и она стала повсюду таскать за собой этот чертов хвост.

Тем временем Маргарита била всех женщин и перехватывала мои письма. Однажды я застал ее над каким-то письмом в глубоком раздумье: она пыталась угадать по его виду, не было ли оно от женщины; она сокрушалась по поводу своего невежества и даже выучила азбуку специально для того (как она заявила), чтобы вскрывать все получаемые мной письма и читать их.

Я принужден отдать должное ее хозяйственным талантам: после того как она водворилась у меня в качестве домоправительницы, расходы сократились более чем вдвое и все стали лучше выполнять свои обязанности – она содержала в порядке комнаты и вообще всех, кроме себя самой.

Думаю все же, что она любила меня на свой необузданный манер. Приведу хотя бы один случай. Однажды осенью, направляясь со своими гондольерами на Лидо, я был застигнут сильным шквалом и гондоле грозила опасность – у нас улетели шляпы, оторвало весло, лодка стала наполняться водой, волны усиливались, гремел гром, лил проливной дождь, а тут еще стемнело и ветер все крепчал. Когда мы с большим трудом добрались до дома, она стояла на открытой лестнице под дождем и бурей – ветер развевал волосы и одежды на ее высокой стройной фигуре, вокруг сверкали молнии, у ног бурлили волны, делая ее похожей на Медею, сошедшую со своей колесницы, или Сивиллу, бушующую среди грозы, – единственное живое существо, которое было в тот момент видно на горизонте. Увидя меня невредимым, она не приветствовал меня, как можно было ожидать, а крикнула: „Ах ты, пес Мадонны, нашел время плыть на Лидо!“ и вбежала в дом, чтобы сорвать злость на лодочниках, зачем они не предвидели грозу. Слуги рассказали мне, что она только потому не могла помчаться искать меня, что ни один гондольер на Канале не согласился выйти в море в такую погоду; тогда она уселась на ступеньках, не обращая внимания на бурю и не давая им ни увести себя, ни утешать. В ее радости при виде меня было нечто свирепое, напоминавшее мне тигрицу, которой вернули детеныша.

Но царствованию ее наступил конец. Спустя несколько месяцев с ней не стало никакого сладу: на нее сыпались жалобы, частью справедливые, частью ложные, ибо „у фаворитки нет друзей“, и я решил с ней расстаться. Я спокойно сказал ей, что она должна вернуться домой (она достаточно накопила на службе у меня для себя и матери), но она отказалась уйти. Я проявил твердость, и она ушла, грозя кинжалом и отмщением. Я сказал ей, что мне не впервые иметь дело с кинжалами и что она может начать, когда ей угодно, – нож и вилка, вот они на столе, к ее услугам, и ей меня не запугать. На другой день, когда я сидел за обедом, она ворвалась, для начала разбив внизу стеклянную дверь, и, подойдя к столу, вырвала у меня нож, сильно поранив мне при этом палец. Хотела ли она пустить его в ход против меня или себя самой – не знаю, вероятно, ни то ни другое, но Флетчер схватил ее за руки и обезоружил. Тут я кликнул своих лодочников и велел приготовить гондолу, чтобы отвезти ее домой, следя по пути, как бы она чего-нибудь над собой не сделала. Она казалась спокойной и спустилась вниз. Я снова принялся за обед.

Вдруг мы услышали страшный шум: я выглянул и увидел, что ее вносят по лестнице – оказалось, что она бросилась в Канал. Я не верю, чтобы она хотела утопиться, но если подумать, как глубокая и даже мелкая вода страшна тем, кто не умеет плавать (особенно венецианцам, хотя они и живут на воде), и как было там темно и холодно, то надо признать за ней чертовскую отвагу. Ее вытащили без особого труда или повреждения, не считая того, что она наглоталась соленой воды и вся вымокла.

Я предвидел ее намерения вновь водвориться в доме и послал за доктором, спросить, сколько часов ей понадобится, чтобы оправиться от пережитых волнений, он назвал мне время. Тогда я сказал: „Даю вам это время и больше, если потребуется, но по истечении срока, если она не уберется из дома, это сделаю я“.

Слуги были в отчаянии – они всегда ее боялись, а теперь совершенно оцепенели; они просили меня обратиться в полицию, нанять себе охрану и т. п. – эдакие трусливые дураки! Ничего этого я не стал делать – не все ли равно, в сущности, где я найду свой конец; к тому же я привычен к неистовым женщинам и знаю их повадки.

После ее выздоровления я спокойно отправил ее домой и с тех пор больше не видел, только дважды в опере, на расстоянии. Она делала много попыток вернуться, но без всяких бесчинств. Вот вам история Маргариты Конье в той части, которая касается меня.

Я забыл упомянуть, что она весьма набожна и крестилась при звуке церковного колокола – даже когда занималась при этом не совсем подходящим делом.

Она была очень находчива: так, однажды, когда она кого-то поколотила и очень рассердила меня этим, я обозвал ее коровой (в итальянском языке корова – слово бранное и соответствует суке в английском языке). Итак, я назвал ее коровой. Она повернулась ко мне, поклонилась и ответила: „Твоя корова, ваше сиятельство“. Словом, она была, как я уже говорил, великолепное животное, полное жизни и красоты, со многими хорошими и некоторыми забавными качествами, но злая, как ведьма, и свирепая, как демон. Она любила публично