Свой остров - Ааду Хинт

Нийлера в десятниках? Яков из-за Лии служил семь лет у Лаба, потом еще семь из-за Рахили... Но Нийлер не Лаб, а он, Лаас, не столь глуп, чтобы позволить водить себя за нос из-за какой-то напрасной надежды. Собака растет, зубы растут тоже — и растет у собаки горб, остались в его памяти слова ванатоаского Яана. Или рост горба остановился? Его привлекают дороги и мосты — только бы найти какое-нибудь место дорожного мастера.

И тут, словно наяву, перед ним возникает узкая загорелая рука, темные волосы и кажущиеся чуть узковатыми глаза. Он снова ложится и засыпает.

Просыпается от коровьего мычания. Кажется странным, что в таком месте оказываются коровы.

День ясный, за завтраком Лаас выглядит смелее. Старый Нийлер пребывает в хорошем настроении, упитанный десятилетний Олев усердно ест, и темные волосы Хильи пышут свежестью.

— Мы поедем на Вийрелайу? — спрашивает у отца Олев.

— Ты не дашь мне отдохнуть? И ветер встречный.

— Тогда будем грести.

— Тоже мне гребец! Вы, господин Раун, умеете управлять парусом?

— Вроде бы...

— Ясно, прибрежный житель. Не хотели бы поехать с ними? А я лучше полежу дома.

— У нас большая лодка и большой парус... Может, арендатор поедет с нами, если сам не хочешь? — неуверенно вставляет хозяйка.

Сходятся на том, что Нийлер и хозяйка поедут вместе со всеми. Лаас тащит из сарая паруса и устанавливает мачту. Унижение, причиненное недоверием хозяйки, забывается, когда Хилья, входя в лодку, касается его руки. Это удивительное возбуждение, которое расходится от пальцев к запястью. Во время плавания он смотрит на небо и на море, а видит при этом только узкий девичий профиль и словно бы слышит, как безмолвно сидит на банке Хилья.

Лодка скрежещет килем по прибрежной гальке. Большие пахучие наносы водорослей, пронзительные крики чаек. Хилья снимает с ног туфли и соскальзывает через борт в воду, но, сделав пару шагов, спотыкается об острые камни. Лаас хочет ей снова помочь.

— Нет, нет! — отстраняет она его руку.

Ему неловко, и в продолжение всего пребывания на островке он не может освободиться от этого ощущения. К счастью, при возвращении ветер дует почти навстречу, и, помогая парусам, Лаас находит выход в том, что гребет изо всех сил. У причала плещутся мальчишки — видимо, дети арендатора, обычно личные причалы безлюдны.

Они решают искупаться. Дамы раздеваются за деревьями, мужчины прямо на причале. Плавают друг от друга довольно далеко, и вода достаточно прохладная.

Дома старого Нийлера ждет приглашение на деревенский праздник.

— Послушай, Линда, — обращается он к служанке, — нас приглашают на праздник. Где это Разикуское поле и что там делают?..

Спектакль кончился, и уже ночь. В небе звезды, и горит несколько огней. Трубы устали, начинает играть гармонь. Толстый вспотевший парень подхватывает служанку на танец.

Лаасу страшно. Он и раньше переживал, что не может делать того, что нужно, но еще никогда его отчаяние из-за этого не было столь острым. Вот приближается молодой господин, какой-нибудь учитель или пограничник в гражданском, — и Лаас угадывает их намерения.

— Разрешите пригласить.

— Благодарю, я не танцую.

Руки у Лааса дрожат. А потом от счастья он становится совсем кротким, искренним и спрашивает Хилью:

— Вы действительно не танцуете?

— Нет, вы ведь тоже не танцуете.

— Я не умею, — говорит он кротко.

— И я не умею. Походила несколько раз на курсы, но из этого ничего не вышло, наверное, была слишком неловкой и...

Они стоят рядом. Вот ее старшая сестра, говорит Хилья, танцует, они с ней совершенно разные по натуре. Айно училась на математическом, теперь она в Париже в художественной школе, даже на лето не приехала домой. А ее, Хилью, интересует философия, только философия, не языки и не история. Впереди конкурсные экзамены — только бы поступить в университет!

Танцы все разгорались.

— И когда эта Линда соберется уходить! — вздыхает Хилья.

— Если она хочет остаться, мы можем пойти.

Летняя ночь полна тихого дыхания. Роса нагнула тяжелую рожь. Проходя по краю поля, они чувствуют, как прохладные колосья касаются их рук и одежды. Они идут рядом, раздающиеся на празднике возгласы отступают все дальше.

— Вы, наверное, очень послушны? — спрашивает Лаас, вспоминая мать Хильи.

— Ох, не знаю... Иначе вроде и не получается. А вот вы совершенно свободны, независимы.

— Если человек ни от кого не зависит, то тем больше он зависит от каждого — от рабочего, предпринимателя и так далее.

— Быть свободным все же лучше.

И они идут дальше. Покос, поле. Где-то звенит колокольчик под дугой. Толстый парень, проходя мимо, подозрительно смотрит на них, затем дорога заворачивает в высокий лес.

— Я здесь немного боюсь.

Голоса стихают. Слышны только их собственные шаги. Темно. Время от времени их руки касаются, и тогда Лааса охватывает ощущение удивительного счастья.

— Ну и тишина... — И через некоторое время: — И все же словно бы кто-то перебирает струны какого-то инструмента. Будто дух какой.

Будто дух — и действительно, будто кто-то перебирает глухие струны контрабаса.

— Вы ничего не говорите. Сказали, что вы одни. Но ведь у вас сестра, отец, мать...

Отец и мать... «Чуть было не наделил...» — вспоминается на мгновение. Но тут же он оттесняет все это куда-то в закоулки души и говорит:

— Мой отец плавал на судне только перед мачтой.

— Что это значит — перед мачтой?

— На палубаке. На судне матросское жилье находится на носу, перед первой мачтой. А в деревне мы безземельные, просто безземельщики.

— Простые люди часто лучше...

— Не знаю, если ты всего лишь матрос или рыбак...

— Однако сами вы кое-чего достигли.

— Это только кажется. Иногда чувствуешь, что все это только внешне, будто сон, а сам я все еще ставлю сети. Жизнь в какой-то мере словно бы остановилась с тех пор, как я наперекор всему ушел в город.

— А мне кажется, что вы сильный, и папа думает, что вы непременно пойдете очень далеко.

— А-а... — отмахивается Лаас.

Они идут дальше, и его все больше охватывает опьянение. Чувства становятся простыми и бесхитростными, как у ребенка, и ему хочется стать на колени перед той,