Свой остров - Ааду Хинт

— Всего доброго, — говорит он издали.

Очутившись в проулке, бежит. Появляется странное чувство — удивительная легкость. Наконец-то с ним это произошло!

Дома он разводит дезинфицирующее средство и снова моется.

И все же оставшуюся часть ночи спит спокойно и утром просыпается свежим и бодрым. Чего уже не было давно. Иногда вспоминается вчерашняя картина. Ну и что. Люди словно бы приблизились к нему, стали дружелюбнее, а сам он как будто от чего-то очистился.

В последующие дни его всего больше начинает мучить страх, что он все-таки подхватил болезнь. После посещения врача, правда, успокаивается, но такой радости, как в первые два дня, уже не испытывает. Ревниво оглядывает на улице мужчин, которые гуляют с дамами, завидует Акселю. Нет, никакой Сони из той толстой староватой девицы не получилось.

И все же после Юулы она словно стала некими изначальными воротами — вовсе не Золотыми (без двух крон они были бы, возможно, более золотыми!), — которые привели его, приблизили к другому полу.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Лаас начинает поглядывать на живущую в соседней квартире пышную даму средних лет, которая где-то служила. Ирена Вальдман, барышня или соломенная вдова, перебралась сюда месяца два тому назад, и Лаас начал с ней здороваться.

Однажды под вечер он увидел Ирену Вальдман на улице — с двумя корзинами. Лаас попросил разрешения помочь. Оказывается, она ездила к родственникам в деревню. Когда он донес корзины в ее уютную комнату, она попросила его быть столь любезным, раздеться и чуточку посидеть. Дрова предусмотрительно были еще до отъезда положены в плиту, и теперь с приятным шипением на них загоралась береста. Не желает ли господин Раун отведать чего-нибудь из этих корзин, которые он сам принес?

Яблоки благоухают свежестью. Так много — когда вы только успеете их съесть?

Да, но другую она должна унести.

Честным до неприличия, для успокоения совести, можно оставаться в более мелких вещах, но такие хорошо сохранившиеся яблоки следовало бы, конечно, оставить себе.

Ирена Вальдман как-то беспомощно смеется. И ее на удивление пышная грудь словно бы стыдится своего бесплодного богатства. Лицо у Ирены чуточку рябое, глаза темные. Лаасу вспоминается девица из «Бразилии».

Следующим вечером он снова встречает Ирену Вальдман.

— В кино? А можно с вами?

Он мало обращает внимания на то, что происходит на экране. Желания напирают и сгущаются до ясного видения. И все же он не совсем хмелеет, не выпускает из мысли реального расчета и постепенно подвигает руку на колено Ирены. Но ее по-матерински отводят. Ему не очень и стыдно, возвращаясь домой, он идет, прижимаясь к Ирене.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Под утро Ирена провожает Лааса из своей комнаты.

Потом они долгое время не видят друг друга. Два раза в неделю Ирену навещает ее обычный посетитель. Наконец в одну из пятниц явился Лаас Раун.

Было уже поздно. Ирену явно мучает совесть, она больше не хочет его. Лаас унижается, умоляет, упрашивает, пытается взять силой, но Ирена остается непреклонной. И он сердито уходит.

Несмотря на обиду, он даже счастлив, что женщина из соседней квартиры отказала. В конце концов, он не ставит себе целью заиметь постоянную любовницу, тогда уж лучше девица из «Бразилии», перед которой не нужно нести никакой ответственности. Было бы неосторожностью наделить ребенком женщину, с которой ты не хочешь связать жизнь, и все же обладание ею дает как бы право желать других. И Хилья снова оказывается в центре его мечтаний.

Конец зимы и начало весны проходят в какой-то постоянной тупиковой опасности. Порой у него появляется желание напиться и послать эту жизнь ко всем чертям. Однако у него сохранилось какое-то идущее изнутри его натуры отвращение к алкоголю, и он достаточно осведомлен о смехотворности этого одурманивающего средства.

* * *

Теплый ветер задувает по городу.

Все сильнее тоска по Хилье. Темное пальто, по-девичьи хрупкие, узкие бедра. Его шаг сам собой убыстряется. Лаас останавливается перед витриной. Хилья! Нет, опять кто-то другой — и он грустно улыбается.

Зимой Лаас дважды бывал у инженера Нийлера, но дальше кабинета не попадал.

Говорили о делах. Мало предложений, цены падают. За границей кризис, может, и сюда еще навалится.

Когда он был в кабинете, туда наведывалась госпожа Нийлер, которая приветствовала его с холодным почтением, брала какую-нибудь книгу и снова уходила. И Лаас тоже поднимался.

Написать Хилье письмо? Она ведь в Тарту. Философский факультет, Хилье Нийлер — наверное, дошло бы. Или поехать самому, может, увидел бы ее на улице?.. Или взять адрес?..

Но день проходит за днем, и Лаас не делает ни того, ни другого. Бродит по пристани. Лед тает, разрушается. Пароходы уже без помощи подходят к причалу.

Золотые ворота — его мечта, ставшая для других, возможно для мужа Нийды в Америке, явью.

Затем, захваченный какой-то печалью утраты, Лаас устремленно работает, тратит крайне мало, следит, чтобы скопленные в хорошие времена деньги не слишком убывали.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Нет, это уже не обман — Хилья: с каждым шагом все приближается.

Изумленные, оторопевшие, они протягивают друг другу руки.

Лаас невольно поворачивает и идет с девушкой. Он ни о чем не думает, видит, что улицы, люди, дома пребывают в каком-то возбуждении и радости, в опьяняющей радости.

— Вы куда-то шли? — спрашивает девушка.

— Нет, нет, что вы... А... вы?

Само собой, они сворачивают на боковые улочки и идут к порту. Шелест трущихся льдин, гигантские корпуса темных мощных торговых пароходов, высокие и стылые пакгаузы. Где-то трещит лебедка, — наверное, судно скоро отчалит и на борт взяли остатки провианта.

Затем почти разом зажигаются огни.

— Как у вас дела? — спрашивает Лаас.

— Бывает, совсем плохо, — тихо отвечает Хилья.