Свой остров - Ааду Хинт

Они молча идут по высокому ночному лесу. Тихо переговариваются макушки, невидимая белочка роняет на сухой сучок шишку, вскрикивает во сне одинокая птичка. Потом лес кончается, и они вглядываются через поле. Но сегодняшняя ночь темнее вчерашней, залив и полуострова сливаются, яснее видятся проблески маяка.

— Вам не кажется, что в старой риге живут духи? — шепчет Хилья, придвигаясь к Лаасу. И действительно, под высокими стропилами и соломенной крышей вроде бы слышится какое-то движение, словно бы давно умершие господа справляют здесь со своими кучерами какой-то праздник.

По кленам, то дремля, то переваливаясь, гуляет сонный ветерок.

Очутившись на веранде, Хилья шепчет:

— Что, если они теперь закрыли дверь?

Дверь открывается беззвучно, но Хилья тут же закрывает ее. И тогда они стоят друг против друга, не зная, что делать.

— Вы хотите пойти наверх — спать? — спрашивает девушка.

— Ах, я, наверное, уже не усну.

— Я тоже по вечерам не могу уснуть. Ночи странные, они почему-то прекраснее дня.

На веранде мрак от кроны больших лиственных деревьев. Откуда-то сочится едва уловимое дуновение. И опять странная, опьяняющая тишина.

— Как хорошо вот так, — говорит Лаас.

— Да, — шепчет девушка.

У Лааса все мысли улетучиваются из головы. Есть только он и рядом с ним Хилья.

Откуда-то доносится шорох.

— Линда! — шепчет Хилья. Но больше ни звука, видно, это был ветер.

— Вам же надо утром, совсем скоро, собираться уезжать, не сможете и поспать, — беспокоится Хилья.

— Чего там спать, — отмахивается Лаас.

— Но вы днем сидели за веслами, а завтра, вернее, сегодня — опять работа, — в ее голосе чувствуется печальная озабоченность.

Теперь и впрямь что-то грохочет в хлеву или в доме арендатора.

— Идем, идите, идите же! — И она тянет Лааса за собой. Дверь открывается, они крадутся сквозь сени.

— Доброй ночи!

Ее длинные пальчики дрожат в его руке.

— Доброй ночи. — И Лаас поднимается вверх по темной лестнице.

Усевшись на кровати, он чувствует, будто стянут тысячами тугих веревок. Ноги и руки двигаются, но ощущение сдавленности все усиливается, и он уже готов звать на помощь, будто пленник, который вдруг выброшен на незнакомую землю. Он ходит по комнате, открывает окно, но ничто не помогает.

Мысли теснятся, одна призрачная картина сменяет другую. Они опять в лодке — высокие наносы водорослей на островке, крики чаек и блещущее солнце. Потом ржаное поле, «я не танцую», мягкое, мелодичное дрожание в голосе. Сегодня он не может обвинять себя. Все было нормально. Снова и снова он видит себя идущим рядом с девушкой, видит ее губы, уносится думами дальше, и тут с ним происходит как со сказочным дровосеком, который, возжелав стать богом, не удовольствовался королевской короной. Возвращается снова к действительности. Вспоминаются домашние, домишко в Канарбику, Юула...

Но то, что было сегодня вечером и ночью, это столь прекрасно и чисто, что об этом хочется и можно рассказывать всем, всем... кроме матери Хильи. Зато отец Хильи думает, что он, Лаас, непременно пойдет в жизни далеко... Может, еще все-таки достигну Золотых ворот и при этом буду держать в своей руке узенькую, слегка подрагивающую руку Хильи.

Лаас и не замечает, как долго пребывает в нахлынувших на него мыслях, а тем временем небо на востоке уже начинает алеть. Едва показалось солнце, как он тихо крадется по лестнице и идет к морю. Поднявшиеся с бухты клоки тумана медленно движутся посередине залива, скрывая рыбацкие сараи на противоположном берегу, но стоило солнышку подняться сажени на две — и туман начинает синеть, становится просвечивающим и рассеивается.

Нет здесь, наверное, лова, кроме как осенью. Но зачем же тогда эти лодки притулились на том берегу? Ах, какое мне дело до этих посудин!

Когда он возвращается, навстречу ему идет парень — сын арендатора или молоденький батрак, с уздечкой на плече и с ломтем хлеба в руке. Видно, лошадь не дается в руки. Парень учтиво здоровается, и Лаасу вспоминается время, когда он сам приводил с пастбища Кырба. Забавно, что именно сегодня утром он встречается со своим старым, забытым детством.

Лаас направляется в сарай и тихонько заводит мотор. Все в порядке. Уже полпятого — по крайней мере к шести будут на месте.

— Господин! Вас просят в комнату, — служанка поворачивается и уходит, во всем ее теле чувствуется явная усталость от вчерашних танцев и бессонной ночи.

— Ну, где же вы, Раун? Линда вас повсюду ищет, — спрашивает Нийлер.

Еда поставлена только для отъезжающих, хозяйка в ночном халате сидит просто так.

— Как вам понравилось гулянье? Я слышала, Хилья вернулась только в два часа. Пришли, видно, вместе? Линда пришла позже. Вы же не выспались.

— Чего там сон для молодого человека! — отвечает за него старый Нийлер.

Когда они выезжают со двора, Лаасу кажется, будто в окне показался узкий прелестный профиль.

— Послушайте, не гоните вы так! — предостерегает Нийлер.

Лаас снижает скорость, но после этого у него начинают дрожать от какого-то напряжения руки. Нога сама собой , все глубже давит на газ, и машина на опасной скорости берет повороты.

* * *

Шесть рабочих дней, неуклюже слатанных, тянутся друг за другом. Но в очередную и даже следующую субботу инженер в его помощи больше не нуждается — явно, что госпожа Нийлер руководит и властвует дома. Лаас живет в каком-то нервном напряжении, он стал резким и нетерпеливым даже с рабочими. При этом у него возник вообще интерес к женщинам. Примечает с лесов торопливо проходящих дам — смотрит им вслед. Правда, с девушками, которые приходят посмотреть на строительство, он по-прежнему смущенно-учтив, но в разговоре с ними начинает подчеркивать свою роль, из-за чего потом ему становится не по себе. Задерживается взглядом на интимных газетных объявлениях, на рекламах экскурсионных поездов, а по воскресеньям начинает ходить на пляж. И в постели долго не дают ему заснуть грезы о сказочном воскресенье в Меремызе.

Хилья...

В работу и в подсчеты вкрадываются ошибки. Эротические мысли появляются все чаще, они тревожат его во сне, и вечером он отправляется на улицу с единственной целью посмотреть на сомнительных женщин. Но это оказывается вовсе не так просто. Он