Рыцари Эволюции - Константин Каин

своей груди, он открыл для него небольшой, контролируемый проход, не распахивая настежь, как в подвале, а шириной с волос. Он позволил тонкой струйке огня течь через Унды, которые открылись и расширились внутри него после прорыва. Огонь начал течь, мягко согревая каналы изнутри, не разгораясь, не взрывая внутри ничего, а наполняя их не разрушительным наводнением, а сдержанной силой.

Сэт не находил этому сравнения, но разница была примерно как между бурно прорванной плотиной и мельничным колесом, на которое пускают воду по жёлобу. Та же самая стихия, только не рвущая всё вокруг, а работающая на направленное благо.

«Вот и всё», — сказал Учитель, и в его древнем, тусклом голосе промелькнуло что-то почти тёплое. «Ты за одну ночь понял то, на что у меня ушли годы и жизни других. Ты действительно быстр, наследник. Быстрее, чем следовало бы». И тут же более бодро, словно опомнившись: «На сегодня хватит. Не вливай больше мою энергию в себя, закрой канал. Чувствуешь как твоё тело дрожит? Каждый контакт со мной отнимает твои силы, которых у тебя и так мало. В следующий раз мы свяжемся с тобой когда ты станешь сильнее. Не спеши будить меня без особой нужды. Я — не лекарство. Я…» — голос замялся, и в этой паузе Сету привиделась зияющая пропасть, — «Я всегда предъявляю немаленькую цену, наследник. Помни об этом, когда захочешь призвать меня. За всё, что я тебе даю, ты однажды заплатишь. Так устроено наследие».

Течение энергии прервалось, страницы из текучей субстанции, снова стали обычной бумагой, тёмные афоризмы — обычными афоризмами. При свете тусклой лампы, Сэт пытался отдышаться, мокрый, опустошённый, как после аттестации. И в то же время наполненный, как никогда, потому что внутри у него теперь тёк управляемый огонь, послушный, текущий по каналам, а не рвущийся смести всё со своего пути.

* * *

Судзу заметила книгу наутро, от Судзу вообще мало что можно было скрыть, и потребовала дать посмотреть тем тоном, каким требовала всё, чего не понимала.

Сэт дал — ему было любопытно, что увидит в «Завещании» она, самый трезво мыслящий, самый расчётливый ум на курсе, та, что любила только то, что можно просчитать. Судзу взяла книгу, раскрыла, пробежала глазами страницу, другую, и лицо её, обыкновенно ровное, пошло тем застывшим выражением, какое Сэт уже видел у неё дважды: лицом человека, чьи уравнения отказались сходиться.

— Это бессмыслица, — выдала она наконец свой вердикт, истерично сорвавшись, с каким-то новым для неё, тонким надломом. — Грамматически верные фразы. Логически — абсолютная белиберда. «Сосуд глубже, чем мнит вода в нём». Это не математическая задача, не структурированные данные, нет даже. Имитация смыслов в пустом наборе слов. — Она перелистнула ещё несколько страниц. — И всё же… Я не могу бросить разгадку этой книги так просто. Понимаешь? Глазами я вижу написанную глупость, голова мне говорит закрыть это без промедления, а сделать это простое действие я уже не в состоянии. Будто на этих страницах, помимо слов и написанных знаков есть что-то ещё, чего я не вижу. Но я будто ощущаю это как-то иначе… Не вербально. — Резко захлопнув книгу, Судзу вернула её Сэту. В глазах плескался тот же страх, что и когда-то ночью, после транса. — Я ненавижу это чувство, Миккон. Мне хватает того, что всё в жизни можно разделить на доказуемое, что можно потрогать, описать, просчитать и всё остальное — несуществующее. А с тех пор, как в мою жизнь заявился ты — твои необъяснимые способности… Какое-то странное прозрение, способность вызывать огонь, теперь вот эта книга! Всё чаще я не могу связанное с тобой отнести ни к одной стороне. И доказать, просчитать нельзя, и «не существует» сказать язык не поворачивается, ведь вот оно — существует прямо передо мной. Скажи мне правду, Миккон: ты ведь и эту книгу читаешь не глазами, верно? Я же права, тем же чем читаешь энергии?

— Да, — просто ответил Сэт.

— Значит, она написана для тех, у кого есть это странное зрение. — Судзу проговорила это медленно, будто вписывая в невидимую таблицу новую, ненавистную строку. — То есть существует способ передавать смысл в обход зрению и логики. В обход всего, что я считаю познанием. — Она отвернулась. — Это худшее, что я узнала за год. И я почему-то должна узнать про это всё. Дай почитать потом. Когда сам не будешь… разговаривать с ней. — Она запнулась на слове «разговаривать», и Сэт понял — она догадалась, что книга не просто книга. Догадалась — и впервые в жизни не потребовала объяснения, потому что боялась его получить.

* * *

Через неделю он взял дан.

Проверку организовали снова в Зале Восхождения, и на этот раз Сэт не прятался по дальним скамьям — уходить в тень ему больше не давали, да он и не рвался. Он встал в центр круга, под взгляды всей Академии, под ненависть кланов и тревогу кураторов, и сделал то, чему научил его Учитель: повёл свою силу по руслам ровно, управляемо, не запирая и не выпуская из-под своего контроля, и держал, и рос. Взял ступень, которую ему хотели помешать взять, заманив в подвалы Академии.

Со-дан, первый дан. Послушник кончился и начался мастер.

Держать сверку на со-дан было иначе, чем месяц назад на аттестации. Тогда он просто выносил боль, как выносил её всю жизнь, и тем брал ступень. Теперь, ведомый тем, чему научил его Учитель, он делал больше: принимая нагрузку, он не запирал поднимающийся жар и не выпускал его наружу, на людей, а пускал течь внутри, по внутренним каналам, тонкой управляемой струйкой, и этот текущий огонь грел его Унды изнутри, и держать боль с ним было гораздо легче — будто он наконец перестал в одиночку толкать гружёную телегу и впряг в неё то, что прежде только мешало. Мастер, что вёл сверку, поднимал ступень за ступенью, ожидая, где приютыш сядет, — а приютыш не садился и не белел, как на прошлой сверке, он стоял ровно, дышал ровно, и в самой этой ровности было что-то новое, мастерское, отчего по рядам кураторов прошло движение.

Сэт чувствовал — тем чувством, что шло изнутри, — как смотрят на него с возвышения: настороженно Синкай, ровно Чджа, и где-то с краю, прохладно и внимательно, Окабэ, которому на сверке Пути Боли по-прежнему было делать нечего и который по-прежнему был здесь. Он чувствовал и зал за спиной — плотную стену чужих взглядов, ненависти, расчёта. И впервые он не вжимался под этими взглядами, не искал