Рыцари Эволюции - Константин Каин

руки за спину. Он смотрел на Сэта с тем ровным вниманием, в котором впервые за всё знакомство Сэт прочёл не холодное удовлетворение, а другое — расчёт, заработавший с бешеной скоростью, перекраивающий всё, что Джеймс знал, под новое, страшное знание.

— Ты мог нас сжечь, — сказал Джеймс негромко, не спрашивая, а утверждая. Голос его не дрожал — Джеймс не из тех, чей голос дрожит, — но в самой ровности была работа, гул пересчитываемых вариантов. — Всех восьмерых. Я видел. Ещё мгновение, и от нас осталась бы зола, и ни одна система не записала бы, кто и за что. Идеальное место, я сам его выбрал. Никто бы не узнал. — Он чуть склонил голову набок. — Почему ты остановился, Миккон? Тебя за это будут не благодарить — презирать. Сильный, который пощадил, выглядит в глазах таких, как мы, не милосердным, а слабым. Ты только что показал нам, что можешь нас убить, и тут же показал, что не станешь. Это худший из вариантов. Теперь мы тебя и боимся, и не уважаем разом. Зачем ты так?

Сэт смотрел на него сквозь плывущую боль и отвечал не сразу — говорить было трудно, во рту стояла кровь.

— Затем, — сказал он наконец, тихо, — что добивает только тот, кому больше нечем доказать, что он сильнее. Мне есть чем. Я и так знаю, что сильнее. Вам это знать не обязательно. — Он сплюнул кровь на бетон. — И ещё. Если б я вас сжёг, я стал бы вами. А я не хочу быть такими как вы. Лучше избитым, но быть собой, чем целым — таким, как ты.

Что-то дрогнуло в спокойном лице Джеймса — на миг, неуловимо, но Сэт увидел нутром — это не страх и не стыд, а что-то более редкое и более опасное — невольное, дикое уважение, которое человек вроде Джеймса ненавидит в себе сильнее любой ненависти к врагу.

— Ты сделал ошибку, — сказал Джеймс наконец, и голос его был ровен, как всегда. — Большую. Ты пощадил того, кто сам тебя не пощадит. Ты дал мне понять, что у тебя есть черта, которую ты не переступишь, — а человек с чертой всегда проиграет человеку без черты, потому что я теперь знаю, докуда ты дойдёшь, а ты про меня — нет. — Он отлепился от стены, обошёл застывшего Дэна, направился к выходу, мимо Сэта, и у самого порога остановился. — Но знаешь что, приютыш? Я всё равно не понимаю, зачем ты это сделал. И пока не пойму — ты для меня опаснее, чем был. — Он помолчал. — Лиссы я больше не трону — не из милости, из расчёта. Ты показал, что за неё пойдёшь в подвал на восьмерых, а такого человека трогать через женщину — значит дать ему повод переступить черту. Я предпочту, чтоб ты продолжал стоять за этой чертой. Это твоя слабость. Я её сберегу.

И ушёл, не оглядываясь, ровным шагом, и Дэн, опомнившись, шмыгнул за ним, и подвал опустел, оставив Сэта одного посреди гари, которой не было, и крови, которая была.

Он постоял ещё мгновение — победитель, не тронувший никого, — а потом ноги его подломились, и он осел на холодный бетон, и боль, которую огонь и спящий держали в стороне, вернулась вся разом, темно и тяжело, и накрыла его с головой.

* * *

Очнулся он от тёплого, тянущего, знакомого до слёз.

Над ним был Токей — белый, с трясущимися руками, с дедовой бусиной, закушенной в зубах, как закусывал он всегда, когда работал на пределе. Ладони его лежали у Сэта на груди, на сломанных рёбрах, и от ладоней шло то целительное тепло, через которое Токей тратил себя, по капле, отдавал свой потолок, а затем ещё добавлял сверху своё, как умел только он. Рядом, на коленях на грязном бетоне, стояла Юки — застывшее лицо её было мокрым, и она держала Сэта за руку обеими своими, маленькими, цепкими, будто боялась, что без этого он утечёт. Чуть поодаль маячил Лук, и ещё кто-то из F7, и в гулком подвале метались встревоженные голоса.

— Я подняла корпус, — сказала Юки тихо, когда увидела, что Сэт открыл глаза. — Как обещала. Мы шли вниз и встретили их — этих, восьмерых. Они бежали наверх, белые, как мертвецы, и один скулил про огонь. Мы поняли, что ты ещё там, и побежали. — Тёмные глаза её были полны тёплого, влажного блеска, от которого у Сэта перехватило горло. — Ты не сломался. Я знала, что ты не сломаешься.

— Молчи, — рыкнул Токей сквозь бусину, не отрывая ладоней. — Ему говорить нельзя, рёбра. И мне нельзя отвлекаться. — Но Сэт видел нутром, как у друга от страха и усилия истончается собственное течение, как Токей выгребает себя до дна, латая чужие кости, и как ему самому от этого делается дурно, и как он всё равно не отнимает рук. Держать других умеет, а о себе не думает… Как всегда.

— Хватит, — выговорил Сэт, через боль. — Токей. Хватит. Остальное само. Не выгребай себя.

— Цыц, — сказал Токей, и голос у него сорвался. — Я тебя одного вниз отпустил, дурак. Я. Сидел наверху и отпустил. Так что лежи и не учи целителя, сколько ему тратить. — И Сэт замолчал, потому что услышал в злости друга то, что злостью только прикрывалось, и спорить с этим было нельзя.

Его вынесли наверх вчетвером, бережно, в серый предрассветный час, и Эвала внизу из чёрной делалась розово-оловянной, и Сэт, плывя между явью и беспамятством, думал о том, что вот опять рассвет, и опять у воды, только в этот раз его не Лисса ждёт на сером круге, а друзья несут из темноты на свет, и это, пожалуй, было то, чего у маленького приютыша Миккона не могло быть никогда, а теперь — было.

Он плыл и вспоминал — обрывками, сквозь боль — деревянного рыцаря Дрозда и мыльного рыцаря Мики, тех двоих в кармане, которых не выронил даже в подвале. Рыцари не плачут. Рыцари стоят. Он стоял. И, что важнее, остановил руку. Где-то на самом краю сознания, под беспамятством, тихо тлело удивление — оказывается, можно быть сильным, страшным — и всё равно не стать Кувалдой. Оказывается, сила и пощада живут в одном человеке, не вытесняя друг друга. Дрозд знал это, когда совал ему деревяшку. Кэйн знал, когда отворачивался от поверженного. Теперь, кажется, начинал понимать и он.

* * *

Скрыть это не вышло, да Сэт и не пытался.

Восемь клановых, бежавших из подвала, разнесли