Рыцари Эволюции - Константин Каин

по Академии каждый свою версию — но во всех версиях, как ни перевирай, оставалось одно, несокрушимое — огонь. Это было не утаить и не списать на трюк целителя. К полудню гудела вся Академия, к вечеру — кураторы, и наутро Сэта, едва Токей поставил его на ноги, вызвали в дисциплинарный комитет.

Шагая туда словно оживший деревянный рыцарь, он не мог согнуться, бледный и перебинтованный. Прекрасно понимая, что все ждут на этом комитете. Назвать тех восьмерых, назвать заговорщика — Джеймса. Рассказать про шантаж, западню, про специально для этого приготовленное укромное место. Комитет, конечно же, обизан будет дать делу ход. Всё же не случайное увечье на тренировках, а предумышленная расправа над послушником. От такого даже клан Съенто-Пачин не отмоется. Безусловно, это было бы справедливо. Реванш — заслуженный, оплаченный его рёбрами и чёрт его знает какими внутренними повреждениями.

В комитете сидели трое. Двоих Сэт прекрасно знал — Синкай, усталый профессор Боли, и Чджа, бесцветный и неподвижный. Кураторы не стали долго ходить кругами, а сразу и в лоб задали вопрос — кто? Кто заманил его в нижний ярус, кто бил, по чьему приказу.

Сэт ответил скупо и сухо:

— Никто. Я спустился сам. Оступился на старой лестнице у складов, скатился, переломал рёбра. Глупо вышло. Огонь — не знаю, что вы про огонь слышали, на Пути Боли всякое мерещится тем, кто не привык. Никого там не было. Я был один.

В комнате повисла тишина.

Все трое знали, что он лжёт. Сэт лгал грубо, неумело, потому что лгать так и не научился, дыхание у него сбивалось, как всегда при вранье, и Синкай это видел, и Чджа видел. Но Сэт держался лжи, ровно, упрямо, и не назвал ни одного имени.

Он переступил через боль давно, в Доме. Это было легко — боль он мог приглушить. А вот сейчас он переступал через другое, и это было во сто крат тяжелее: через обиду, через заслуженный реванш, через справедливость, которая была в его руках и которую он сам, по своей воле, выпускал, как выпустил в подвале занесённую над Баргом руку. Не из страха перед Джеймсом — Джеймса он больше не боялся. И не ради Лиссы даже, хотя назвать восьмерых значило вытащить на свет и утренние тренировки, и её. А потому, что донести — это тоже своего рода добить. Добить лежачего чужими руками, руками комитета. А он не добивал — ни своими руками, ни чужими.

— Подумайте, послушник Миккон, — сказал третий, незнакомый куратор, не Синкай и не Чджа, жёстко. — Вы выгораживаете тех, кто хотел вас искалечить. Назовите их, и они понесут наказание. Молчанием вы спасаете не себя — их.

— Я упал с лестницы, — повторил Сэт. — И был там один.

Тогда заговорил Чджа — впервые за весь допрос, ровно, не глядя на Сэта:

— Полагаю, послушник сказал всё, что считает нужным. Настаивать бессмысленно — он всё равно не скажет. Я знаю этот тип молчания. — Бесцветные глаза его на миг остановились на Сэте, и в них было то, чего Сэт не ждал: не укор разочарования, а холодное, ясное одобрение. — Закроем дело за отсутствием пострадавшего, желающего быть пострадавшим. А с огнём, — он повернулся к коллегам, — разберёмся отдельно, без большой огласки. Это, господа, уже не дисциплинарный вопрос.

* * *

Чджа догнал его в переходе, когда Сэт, перебинтованный, брёл назад в F7.

— Ты понимаешь, что отказался от единственного законного оружия против Съенто-Пачина? — Сказал он без предисловий, ровно. — Назвал бы их — клан понёс бы наказание, Джеймс получил бы взыскание, тебя оставили бы в покое хотя бы на какое-то время. Ты выбросил это. С точки зрения тактики — совершил полнейшую глупость.

— Знаю, — сказал Сэт.

— А с точки зрения всего остального — нет. — Чджа остановился, и в бесцветных глазах его было то одобрение, какого Сэт уже научился у него не ждать вслух. — Я учу вас побеждать, Миккон. Доносом ты бы победил — мелко, чужими руками, как побеждают слабые. Молчанием ты не победил, но сделал нечто, чего тактикой не добыть — ты стал тем, кого нельзя прогнуть страхом и нельзя втянуть в их грязь. Джеймс теперь это знает. И это, поверь старому интригану, страшит его сильнее любого взыскания. Он умеет драться с теми, у кого есть цена. Но не умеет — с теми, у кого есть характер. — Куратор помолчал. — Я в подвалах своей юности однажды назвал таких… Сдал тех, кто меня бил. Их наказали. А я с тех пор тридцать лет знаю про себя, что в трудную минуту выберу донос. Ты сегодня узнал про себя обратное. Это дороже целого клана за спиной. Запомни, чего тебе это стоило, и не разменивай. — И, отворачиваясь, добавил, буднично, как о погоде, тем же тоном, каким когда-то велел додумать про сундуки: — А про огонь, что тянулся вверх, к куполу… подумаешь на досуге. Он тянулся не к врагам. Он тянулся к зрителям. Спроси себя на досуге — каким зрителям? И давно ли они в зале.

* * *

Лисса нашла его вечером и снова не сдержалась при всех.

Она ворвалась в F7 — снова открыто, средь бела дня, наплевав на клан, — и, увидев его, перебинтованного, белого, остановилась на пороге, и лицо её, всегда собранное, всегда отсчитанное, пошло трещинами разом.

— Это из-за меня, — сказала она, и голос её звенел срываясь. — Не лги мне, Миккон, я уже всё знаю, мне рассказали. Тебя позвали в подвал из-за тренировок! Из-за меня! Восемь человек. И ты пошёл — один, не сказав мне, не дав мне выбрать, — пошёл, чтоб они не добрались до меня. — Она задохнулась. — Как ты смел решать за меня? Я наследница Наоке, я всегда сама… я бы…

— Ты бы потеряла клан, — сказал Сэт тихо. — А я — нет. Мне терять нечего. Это был не подвиг, Лисса. Это был расчёт. Для меня это вышло дешевле.

Она смотрела на него, и гнев в её лице медленно гас, сменяясь чем-то другим, от чего Сэту сделалось и тепло, и страшно.

— Дешевле, — повторила она с горькой яростью. — Ты, дурак приютский, всю жизнь считаешь себя дешёвым. Тебя в Доме научили, что ты ничего не стоишь, и ты до сих пор веришь в эту чушь. — Она опустилась рядом, осторожно, чтоб не задеть рёбер, и взяла его лицо в ладони, и Сэт, не привыкший, чтоб его касались, замер. — Так вот слушай. Тебе переломали рёбра за мой выбор. Ты