Сезам и Лилии. Лекции об искусстве - Джон Рескин

парфюмерных лавок; самые Альпы, столь благоговейно любимые когда-то вашими же поэтами, превратились для вас в намыленные шесты пригородного гулянья; вам непременно нужно на них вскарабкаться и с восторженным визгом сползти обратно. А когда визжать уже не хватает голоса и нет сил выразить радость членораздельным звуком, вы оглашаете молчание долин пороховыми взрывами и стремглав несетесь домой, обливаясь испариной удовлетворенного тщеславия, захлебываясь судорожной икотой самодовольства. Пожалуй, самые два горестных зрелища, какие когда-либо являло человечество, если понять их глубокий внутренний смысл, это – толпа англичан, занимающихся стрельбой из ржавых «говитцеров» в Шамунийской долине, и швейцарские сборщики винограда в Цюрихе, собравшиеся на «виноградных башнях» и выражающие свою благодарность за изобилие плодов земных медленным заряживанием пистолетов и медленным из них выпаливанием с раннего утра до поздней ночи.

Очень прискорбно, конечно, иметь неясные понятия о долге; но еще гораздо прискорбнее иметь вот такие понятия о веселье.

36. Кончаю. Вы презираете сострадание. Чтобы доказать это, мне нечего прибавлять от себя. Достаточно перепечатать один из параграфов, которые я имею обыкновение каждое утро вырезывать из газет и бросать в ящик конторки; этот параграф из Daily Telegraph начала нынешнего года; какого именно числа, узнать нетрудно, хоть я, по неряшливости, и оставил число не помеченным; на обратной стороне клочка объявлено, что «вчера епископом Рипонским была отслужена в соборе Св. Павла седьмая чрезвычайная служба в году»; там же сообщается одно очень миленькое известие из мира современной политической экономии. Но это к делу не относится; в вырезанном мною параграфе рассказывается один из самых заурядных эпизодов, случайно принявший форму, которая потребовала судебного расследования. Параграф этот я напечатаю красными буквами.[19] Будьте уверены, что самые факты записаны этим цветом в книге, из которой всем нам, и грамотным, и безграмотным, придется прочесть когда-нибудь свою страницу.

«В пятницу в таверне Белой Лошади, в Спайтольфильде, помощником следователя, мистером Ричардсом, произведено дознание по делу о смерти Майкеля Коллинза, 58 лет от роду. Мэри Коллинз, чрезвычайно жалкого вида женщина, показала, что жила с покойным и его сыном, и сообщила свой адрес – Крист-Чорч, дом № 3, Коббс-Коурт. Покойный промышлял починкой и перепродажей сапог. Свидетельница ходила по городу и скупала старые сапоги; покойный с сыном чинили их, а свидетельница продавала в лавки по цене весьма незначительной. Покойный с сыном работали день и ночь, чтобы добыть хлеба и чаю, заплатить за квартиру (2 шил. в неделю) и сохранить свой домашний очаг. В пятницу вечером покойный встал со скамьи и начал трястись. Он бросил на пол сапоги и сказал: «Пусть кто-нибудь другой кончит их, когда я умру; не могу больше». Комната была не топлена; он заметил, что ему было бы лучше, если бы он согрелся. Тогда свидетельница взяла две пары вычиненных сапог и понесла в лавку, но там ей дали за две пары всего 14 пенсов и сказали, что иначе невыгодно. Свидетельница купила немного угля, чаю и хлеба. Чтобы добыть еще сколько-нибудь денег, сын ее просидел за починкой всю ночь, но покойный скончался в субботу утром Семья постоянно голодала.

Следователь: «Очень прискорбно, по-моему, что вы не пошли в рабочий дом».

Свидетельница: «Жаль было маленьких удобств нашей домашней обстановки».

Один из присяжных спросил, какие же это были удобства; он ничего не видал, кроме кучи соломы в углу комнаты, окна которой были разбиты.

Свидетельница заплакала и сказала, что у них было стеганое одеяло и еще кое-какие вещички. Покойный говорил, что никогда не пойдет в рабочий дом. Летом, когда сезон бывал хороший, они иногда зарабатывали до 10 шил. в неделю и в таких случаях всегда откладывали на следующую неделю, которая обыкновенно оказывалась плохой. Зимой не зарабатывали и половины этой суммы. За последние три года дела их шли все хуже и хуже. Корнелиус Коллинз показал, что помогал отцу с 1847 года.

Они так много работали по ночам, что оба почти ослепли. У свидетеля в настоящее время на глазах бельма. Пять лет назад покойный обращался за помощью к приходу; чиновник комитета попечения о бедных дал ему ковригу хлеба и сказал, что, если он явится опять, «ему достанутся камни».[20]

Это раздражило покойного, и он никогда больше не обращался к приходу. Дела шли все хуже и хуже вплоть до этой последней пятницы, когда не на что было даже купить свечу. Покойный лег на солому и сказал, что не проживет до утра.

Присяжный: «Вы и сами умираете с голоду; вам надо бы поступить до лета в рабочий дом».

Свидетель: «Умрешь, коли туда поступишь; как выйдешь летом – точно с луны свалился; никто тебя не знает; даже комнаты тогда уж не будет. Теперь, кабы сыт был, мог бы работать, глаза бы поправились».

Доктор Ж. Р. Уакер нашел, что смерть Майкеля Коллинза произошла от синкопа сердца, причиненного истощением вследствие недостатка пищи. У покойного не было постели. Четыре месяца он не ел ничего, кроме хлеба. В теле не было никаких жировых частиц. Покойный не страдал никакой болезнью и при медицинской помощи мог бы перенести синкоп, или обморок. Следователь сделал замечание о печальном характере этого случая, а присяжные вынесли следующий вердикт: «Смерть покойного произошла от истощения вследствие недостатка в пище и предметах первой необходимости, а также от отсутствия медицинской помощи».

37. «Почему бы не поступить свидетелю в рабочий дом?» – спросите вы. Ну, у бедных, кажется, есть предубеждение против рабочего дома, которого нет у богатых, так как всякий, кто получает от правительства пенсию, несомненно, поступает в рабочий дом на широкую ногу. Только рабочие дома для богатых не включают идею работы, и их скорее можно назвать увеселительными домами. Но бедные, по-видимому, любят умирать самостоятельно; может быть, если бы мы устроили им достаточно изящные и уютные увеселительные домики или доставляли пенсию на дом и разрешали некоторое предварительное упражнение в заграбастывании общественных денег, – они бы кое-как и помирились с этим. Но теперь дело обстоит вот как: мы облекаем свое попечительство в форму столь оскорбительную или мучительную, что бедные соглашаются скорее умереть, чем прибегнуть к нашей помощи; или же мы держим их в состоянии такого невежества и тупоумия, что они дохнут от голоду как звери, дикие и безгласные, не зная, что делать и чего просить.

Вы презираете сострадание, говорю я; если бы вы не презирали его, подобный параграф в газете христианской страны был бы так же не мыслим, как разрешение методически резать людей среди улицы. «Христианской страны», сказал я? Увы, да будь мы только добрыми