О чем поют кабиасы. Записки свободного комментатора - Илья Юрьевич Виницкий

Но зачем Ильфу и Петрову понадобился в 1927 году выпад против забытого писателя ушедшей эпохи[502]?

Думаю, что эта насмешка связана с «двойным» социальным заказом — осмеяние идеологического врага советской власти и связанной с его именем литературной традиции, воскресшей в эпоху НЭПа, которую авторы «Золотого теленка» методически и весело «хоронят» в романе. Создатель «Санина» (1907) и «У последней черты» (1910) умер в Варшаве в марте 1927 года. В последние годы он выступал как один из «злейших», по определению Большой советской энциклопедии 1926 года, «ненавистников и хулителей советской власти»[503] (речь идет о его страстных политических статьях в эмигрантской газете «За свободу!»). Скорее всего, именно Арцыбашева имел в виду Горький, говоря о падении русского интеллигента: разочаровавшись в народном деле, он устраивается «в качестве одного из героев Союза земств и городов», во время мировой войны надевает на себя форму, потом отправляется на фронт и уговаривает солдат наступать, а заканчивает «жизнь свою где-нибудь за границей в качестве сотрудника, а может быть, репортера одной из существующих газет»[504] (здесь и далее курсив мой. — В. Щ.).

4.

Нет никаких сомнений, что львиную «харю» «известного в свое время писателя Арцыбашева» авторы «Двенадцати стульев» разглядели в 13-м номере «Огонька» 1927 года (31 марта), в котором была помещена фотография писателя с кратким некрологом:

За границей умер М. П. Арцыбашев. Вряд ли кто-нибудь из русской читающей публики горевал о смерти этого столь знаменитого в свое время, русского беллетриста. Его имя неразрывно связано с «Саниным», — р о м а н о м, разошедшимся в сотнях тысяч экземпляров. Его внутреннее презрение к человеческой природе, желчно-сладострастное изображение н и з м е н н ы х страстей — все это вытекало из настроений, господствовавших в этого типа литературе и начале нынешнего века. В эмиграции Арцыбашев жил в самых черносотенных кругах ее (с. 4).

Наконец, в том же 1927 году в советской прессе началась кампания против рецидивов «арцыбашевщины» (или «санинщины») в литературе (эротические пассажи и рассуждения о «проблеме пола» в творчестве ряда молодых писателей — «Содружество» Ильи Рудина, «Собачий переулок» Льва Гумилевского, «Луна с правой стороны» Сергея Малашкина и др.). Влиятельный критик Вячеслав Полонский писал, что Пантелеймон Романов (1884–1938) в программном рассказе о современной (не)любви «Без черемухи» (именно к этому произведению обратился Арцыбашев в финале посмертно вышедшей книге статей) «возрождает в нашей литературе тот дурной тон смакования и размусоливания „половых проблем“, который связан с понятием „арцыбашевщины“». «В свое время, — сетовал критик, — мы жестоко боролись с этой плесенью не для того же, чтобы она возродилась в 1927 году под пером советского писателя»[505].

«В нашей современной литературе, — писала в статье о творчестве еще одного писателя-эротомана Михаила Карпова Т. Николаева, — замечается опасная тенденция — чрезмерного обнажения всевозможного рода сексуальных переживаний. Но если эпигонствует какой-нибудь Калинников, захлебываясь в мутном болоте скверной арцыбашевщины, то это еще не значит, что нашим пролетарским художникам нужно „развиваться“ в этом отношении». «Карпову, — продолжала Николаева, — везде мерещатся „тугие груди“, которые он или прикрывает перед читателем, или попросту вываливает наружу…»[506].

Показательно, что в ранней редакции «Двенадцати стульев» был выведен модный социально-эротический писатель Агафон Шахов с «котлетообразной бородкой» и «щеками цвета лососиного мяса» — автор сенсационного романа, герой которого, кассир-растратчик, предпочел миленькой Наташке («высокая грудь, зеленые глаза и крепкая линия бедер») и простоватой Фенечке («пышная грудь, здоровый румянец и крепкая линия бедер») преступную кокаинистку Эсмеральду («плоская грудь, хищные зубы и горловой тембр голоса»), занимавшуюся хипесом (речь идет о проститутке, обирающей гостей). В Агафоне Шахове комментаторы романа Михаил Одесский и Давид Фельдман проницательно заметили злую сатиру на Пантелеймона Романова[507]. Исследователи отметили портретное сходство Шахова с Романовым[508], но «котлеотообразная» бородка модного автора скорее указывает на «львиную харю» родоначальника традиции — покойного писателя Арцыбашева (само название шаховского романа «Бег волны» отсылает к революционно-эротической повести Арцыбашева «Человеческая волна» [1907]). Более того, Ильф и Петров создают собирательный образ его литературных двойников-наследников (так сказать, галерею однотипных «львиных морд» на фронтоне дома № 7 по Перелешинскому переулку).

Так, простоватая Фенечка с пышным бюстом представляет собой аллюзию на вызвавший резкую критику в советской прессе трехтомный антирелигиозный эротический роман Иосифа Калинникова «Мощи». Критик Мих. Горев в 47-м номере газеты «Гудок», где работали Ильф и Петров, обильно цитировал возмутительные пассажи, относящиеся к совращению Фенечки, и требовал литературного суда над «Мощами». Здесь же приводилась «тошнотворная» выписка о том, как некая Олимпиада (Эсмеральда?) прижимает головой юного героя «к грудной мякоти». В свою очередь пересказ сюжета шаховского романа вышит по канве повести Василия Андреева «Приключения Аквилонова» (1927), герой которой, самовлюбленный кассир из ленинградского треста, цинически оправдывающий все преступления, творящиеся в мире, пишет полюбившей его замужней женщине: «Лицом ты некрасива, но фигурою — недурна: хорошая грудь, превосходная линия бедер. Муж у тебя неплохой. А если хочешь — приходи ко мне. Буду ждать, но только как женщину, а если „с идеями“ — прогоню»[509]. В повести Андреева, несомненно продолжающей санинскую традицию, изображаются советские бюрократы, нэпманы, картежники, проститутки-хипесницы, растратчики, прожигающие жизнь в ресторанах, а потом являющиеся с повинной в милицию или кончающие с собой (в романе Шахова растратчик в последней главе отправляется в уголовный розыск с повинной)[510].

5.

Разумеется, насмешки над советской арцыбашевщиной были связаны с кардинальными изменениями в сексуальной политике СССР конца 1920-х годов, нашедшими выражение как в публичных дебатах о проблеме пола, «левацкой» свободной любви, реабилитирующем похоть фрейдизме и советской семье, так и в пропагандистской кампании против «чубаровщины» (жестокое изнасилование «группой комсомольцев» крестьянской девушки в Ленинграде летом 1926 года)[511]. Нарком здравоохранения М. А. Семашко в статье «Невежество и порнография под маской просвещения, науки и литературы» («Известия», 8 апреля 1927 года) сочувственно цитировал слова Горева о том, что «Мощи» являются «руководством для чубаровских насильников» и требовал «положить предел этому потоку разврата». «Печать должна поднять громкий голос протеста и предостережения против него, — заключал нарком. — Главлит должен сосредоточить свое внимание не на охране невинности матерых посетителей театральных зрелищ, а на этом систематическом и грубом развращении молодежи печатным и устным словом» (с. 3).

«Нам грозит волна эротической беллетристики, едва ли не самой вредной и разлагающей», — предупреждал советскую общественность Полонский в статье «О проблемах пола и „половой“ литературе» (1929):

Когда Николай Никитин, захлебываясь и шаря по страницам руками, пространно и с восхищением размалевывает что-то о палагиных ляжках, когда Пильняк устраивает оргии в монастыре и обязательно с монашками, когда Романов занимается исключительно повышенной сексуальной чувствительностью женщины,