Год акации - Павел Александрович Шушканов

дождевой воды. Как раз на два жадных глотка. А потом, почувствовав, как разливается по телу тепло от долгожданной еды и усталость жуткого дня, я провалился в сон, вернувшись за ограду, но уже ближе к выходу.

Через несколько часов меня разбудил холод. На востоке едва заметно бледнело небо, а листья под ногами покрылись тонкой паутинкой изморози. Я поднялся, спрятал в рукава замерзшие кисти рук и пониже опустил капюшон. Мешок вовсе не стал легче, а сон не прибавил сил, но я побежал, почти бесшумно скользя вдоль оград.

Насчет патрулей я просчитался. Видимо, на несколько дней Совет решил усилить охрану. К счастью, я вовремя заметил спины, бредущих к ратуше стражей. Пробраться к землям Неприсоединившихся можно было лишь так, идя наперерез патрулю. Или, через мост по нашим собственным землям. Бывшим землям…

Мост хорошо просматривался со всех сторон, но, к счастью, не был виден для патрульных. Меня скрывало от их глаз здание школы и ограда земель Милн. Но я все же бежал, понимая, что если меня окликнул, другого выхода не будет, как пересечь границы северных земель. И исчезнуть навсегда. Но вокруг стояла необыкновенная тишина, в которой я не слышал даже собственных шагов.

Дом стоял в стороне, как и сарайчик дяди Виктора. В это время обычно над ним уже поднимался дым, но сегодня труба безжизненно темнела на фоне неба. Меня легко могли поймать здесь у ворот, но я знал и другие пути пробраться на ферму незаметно. У ряда старых ульев я остановился. Отсюда был виден дом, стоящий на пригорке. В его окнах не горел свет, в открытом окошке моей комнаты болталась занавеска, впуская и выпуская ветер. А с другой стороны, с меня смотрело пугало…

Мне казалось, что все могло быть иначе, не найди я эту карту три недели назад. Но лучше или хуже?..

***

В доме Кларков уже не так страшно, как поначалу. В любом случае, выбора у меня нет. Тут есть вода из старого насоса, а в подвале, я нашел кое какие припасы. Конечно, скудно: сухой горох, пшеница, несколько горшков засахаренных ягод, но этого хватает, чтобы жить. Иногда по ночам делаю вылазку в ближайший сад за яблоками. Его теперь некому охранять. Неприятность доставляют только утренние морозы, но я утеплил, как мог глухую комнату на первом этаже – в доме нашлось несколько рваных одеял, а старыми тряпками я забил щели в окнах.

Меня так и не нашли, хотя несколько раз я слышал шаги совсем близко. Но люди боятся сюда заходить, как я боюсь подниматься на второй этаж. Лишь однажды днем я забежал туда и захватил пару книг из разбросанных на полу, даже не взглянув на страшную клетку. Книги странные, я не понимаю ни слова, хоть и пытаюсь читать. Они написаны очень красивым ровным почерком, которого я раньше никогда не видел. Я даже не представлял, что кто-то может так ровно и красиво писать буквы. На обложке было написано «Приключения Тома Сойера», а на второй «Занимательная геология», но в ней я не понял ничего.

День проходит за днем. Я медленно читаю книгу (нас не слишком усердно учили читать в школе), смотрю в окно и ворую яблоки, а вечерами забираюсь в своё убежище из одеял и в полудреме жду утра. Тут нет монстров и Кристи, нет никого, кроме меня. Теперь я понимаю, что имел в виду отец, говоря о тыквенном пироге и смерти в пустоте. В нашем мире слишком много чудес и тайн, чтобы каждый день думать о них, потому лучше просто жить, как это делают две сотни жителей ферм и мануфактур. Выбор прост, но видимо не для нас, нашедших злополучный дом Кларков, ставший теперь моим домом.

Мне начинало казаться, что прошла вечность, но на самом деле прошло не более трех-четырех недель с тех пор, как я поселился здесь в странном и страшном затерянном доме семьи Кларк. Жизнь понемногу приходила в норму и вскоре я понял, что живу одним днем от морозного рассвета до жаркого заката, питаясь яблоками из соседнего сада, прогорклыми запасами из подвала и считая этот заброшенный дом своим родным жильем.

Сначала я боялся выходить из дома, считая, что могу быть легко замеченным днем, но дикие заросли вокруг дома надежно укрывали меня и моё убежище и я порой даже, набравшись смелости, выходил на дорогу, но только поздно вечером или ночью. Свет в окнах далеких домов одновременно навевал грусть и придавал спокойствие.

Когда я прокручивал в памяти события последних нескольких недель, то иногда мне становилось страшно, а иногда стыдно за наши необдуманные поступки, но исправить уже ничего было нельзя. Безумно жаль лишь малышку Кристи, которую так и не нашли, несмотря на тщательные поиски. Я все еще надеялся, что она жива, хотя даже предполагать это было глупо. А сейчас всем стало не до нее. Конфедерация охвачена войной, если это можно так назвать. Могущественным семьям Остин, Бронте и Пруст могли противостоять лишь многочисленные Борхес-Блок, но они, сохранив земли, скорее всего сохранили и нейтралитет, да фермы Грантов и Вернов, да и то недолго.

Я все еще жил в маленькой комнате без окон, благоустроенной одеялами и кое-какой мебелью, которую я смог принести из других комнат. Тут же я сложил книги, которые смог найти и главную ценность – белую бумагу, которую тщательно упаковал, на случай если необходимо будет спешно покинуть мое убежище. В общем-то, в доме Кларков мне ничего ценного найти больше не удалось, возможно, потому что я не спешил и побаивался исследовать весь двухэтажный особняк, ограничиваясь первым этажом и подвалом, в котором хранил небольшие запасы еды.

Однажды я едва не попался, когда поздно вечером убегал на реку искупаться и попробовать порыбачить. Я уже возвращался в дом, когда заметил господина Пруста, идущего вдоль забора по дороге, которой никто никогда не пользуется. Он был не в обычной черной одежде, как обычно, а в теплом вязаном свитере и широкой шляпе, потому я не узнал его сразу. Я спрятался за ближайшее дерево и присел, полностью скрытый высокой травой. Поначалу мне показалось, что господин Пруст разговаривает сам с собой, но оказалось, что я просто не заметил его собеседника – теперь единственного школьного учителя. Тот шел по другую сторону забора и осматривал колья, вбитые в сухую землю. Частокол на этой границе у всех ферм был особенно прочным, и его периодическая проверка была старой традицией восточных