Бог, человек и зло - Ян Красицкий

российской парадигме проблемы вселенской теократии сводятся к трем основным “проблемам”: это “польский (или католический) в опрос, восточная проблема и еврейский вопрос”. Эти три вопроса Соловьев рассматривает в контексте “великого” спора цивилизаций – спора между Востоком и Западом[584].

Ключевым для идеи вселенской, всемирной теократии является понятие “теократического народа”. Таким народом, во всяком случае на уровне постулата, является русский народ. Подводя итоги своим размышлениям над “национальным вопросом в России” Соловьев пишет: "… под русской народностью я разумею не этнографическую только единицу с ее натуральными особенностями и материальными интересами, а такой народ, который чувствует, что выше всех особенностей и интересов есть общее вселенское дело Божье, – народ, готовый посвятить себя этому делу, народ теократический по призванию и по обязанности”[585].

Говоря о теократическом народе и о предназначении России, мы должны отметить, что модель теократической миссии России и мессианского предназначения русского народа у Соловьева имеет мало общего со славянофильской моделью, а также с современными эпигонскими формами последней. Прежде всего надо подчеркнуть, что Соловьеву была абсолютно чужда славянофильская и постславянофильская апологетика “святой Руси”, своего рода “миф России” (А. Андрусевич). Можно сказать, что, насколько славянофильская модель была мифологической и апологетической, настолько модель Соловьева была диагностической и сформулированной в качестве постулата. Поэтому, разделяя веру старых и новых славянофилов в необычное, исключительное предназначение России, Соловьев кардинально отличался от них тем, что не считал политику совершенно автономной сферой, или самоцелью, а подчинял ее моральной сфере, считая только такое взаимоотношение политического и нравственного начал достойным и правильным основанием для проведения в жизнь “христианской политики”. Размежевание, разрыв связи между нравственностью и политикой Соловьев воспринимал как “тяжкий грех” нашего времени и провозглашал необходимость теснейшего союза этих двух начал. Это требование, по убеждению философа, проистекало из самой сущности христианского вероучения: христианская мораль ставит своей целью создание Царства Божьего в душе каждого человека в отдельности, соответственно и “христианская политика” должна подготовить наступление Царства Божьего для всего Человечества, объединяющего и охватывающего в одно целое все народы, племена и государства[586].

Этот постулат вместе с тем означал, что в основе мессианского предназначения русского народа не могут быть ни факторы, определяющие современную политику “христианских” обществ и государств, ни “национальные интересы”, ни “государственные интересы” ни “право силы” ни якобы присущее данному государству или народу культурное или цивилизационное “превосходство” над другими народами (фактор, имевший место, например, в политике Германии по отношению к другим странам и народам). Одним словом, все эти прерогативы должны быть подчинены закону более высокому, нежели “право силы” и т. п., а именно моральному закону. Идеал “христианской политики” – это реализация в общественной, социальной жизни евангельских норм и принципов, и не существует, по мнению Соловьева, никакого противоречия между нравственным идеалом и идеалом Божьего Царства.

Эти принципы Соловьев относил прежде всего к России. Исполнение Россией ее миссии он ставил в зависимость от выполнения определенных условий, а именно моральных[587]. Высшей целью предназначения России было в его представлении осуществление не национального, а морального идеала. Рассматривая историю как gesta Dei per Russos, Соловьев противопоставлял мышление в национальных категориях мышлению в категориях людоедского “национализма” и “национального эгоизма”[588]. Поскольку целью “христианской политики” является осуществление морального идеала и поскольку между правильно понимаемой политикои и этикой не должно быть разлада, постольку решающим фактором, определяющим идентичность народа, осуществляющего эту программу, должна стать способность не столько охранять собственные “национальные”, или государственные “интересы”, сколько пойти на “самоотречение”, готовность принести “жертву” ради более высокого нравственного идеала. Политика без “самоотречения” и основанный на ксенофобии “фальшивый патриотизм” должны непременно привести к взаимному “людоедству” в отношениях между народами. Неудивительно, что в таком понимании идеала “теократического народа” Соловьев использует основной нравственный императив, определяющий поистине христианские отношения между народами. Звучит он: “Возлюби другие народы, как собственный народ” Дополняя эту мысль, Соловьев писал:

“Идея избранничества только в том случае может принести плоды избавления, если она будет понята не как мнимые привилегии, но как настоящая обязанность, не как господство, а как служение”[589].

Если, однако, сопоставить эти принципы и моральные императивы с “политической этикой в России” (М. Здзеховский[590]), придется признать, что уровень и масштаб задач, какие Соловьев ставил перед Россией, превышали ее реальные возможности. Россия, говорил Соловьев, отмечена высшим предназначением, но оно зависит от выполнения ею определенных обязанностей перед другими народами как славянскими, так и не славянскими. Значительная их часть в силу исторических условий и предпосылок – поляки, чехи, моравы, хорваты – тяготеет к Западу. В такой ситуации Россия, хотя и имеет самоценный “смысл” своего развития и развивается по-своему, своими силами, не может, однако, замыкаться в собственных структурах и формах своего строя, но должна “освоить” западный опыт, западные формы, что уже началось петровскими реформами[591]. Примером ошибочной позиции по отношению к основанию западных форм была, по мнению Соловьева, развиваемая и пропагандируемая Н.Я. Данилевским псевдотеория отличия и “превосходства” историко-культурного типа России над “гнилым” латинским Западом.

По мнению Соловьева, не только Россия и “русский народ” не отвечают критериям, обязательным для проведения в жизнь “христианской политики”. Не отвечает этим критериям также польский народ. И если слабостью России можно считать полное подчинение Церкви государственной власти, то есть абсолютную зависимость “священнической” составляющей от “царской” власти, то, если рассматривать ситуацию с позиции “трех властей” теократии, явной слабостью Польши является ее извечная политическая и государственная анархия и отсутствие сильного и прочного компонента “царской” (“королевской”) власти.

Выстраивая свою политическую модель, Соловьев явно следовал курсом, когда-то обозначенным П. Чаадаевым, принадлежал к течению западников, которые будущность России видели в единении с культурой латинского Запада. Однако голос Соловьева, как пишет М. Здзеховский, был заглушен “воплями национализма” в России и мало кто слышал его. В общественном масштабе несравненно более сильный отзвук и сочувствие находили популистские теории Н. Данилевского и Н. Страхова. Совокупность этих обстоятельств и факторов определяла то, что фактически общественная, политическая и религиозная почва под соловьевским идеалом вселенской теократии оказывалась призрачной, нереальной, в силу чего этот идеал уплывал в туманную даль очередной философской Утопии.

6. Иудаизм и теократия

Особая, исключительная роль в теократическом проекте Соловьева принадлежит “теократическому” еврейскому народу. Эта роль заключается в том, что с историей Израиля вообще связана вся история мировой, вселенской теократии, начиная от обновления теократии в Завете, заключенном между Богом и Авраамом, и кончая рождением и Явлением Мессии, Богочеловека. Однако существует серьезная, болезненная проблема, которая бросает тень на