Бог, человек и зло - Ян Красицкий

мечтает, чтобы душа погрузилась в созерцание Божества, оставив мир его собственной судьбе и власти” Отбрасывая этот по сути своей обскурантистский, проистекающий из неверия в реальность Воплощения взгляд, философ призывает христиан к участию во всех сферах жизни и напоминает, что христиане охотно ссылаются на слова Христа: “Отдайте Богу Божье, а кесарю кесарево” однако забывают часто о других его словах: “Дана мне всякая власть на небе и на земле”[600].

Уклонение христиан от ответственности за мир Соловьев считает не неизбежностью, а “моральным падением” христианства. Выявлением этого падения может служить подход христиан к проблемам бедности и нужды, нередко используемый для оправдания нравственного двуличия. Опираясь на слова Христа (“нищих всегда имеете с собою” – Ин 12:8), которые поддаются преувеличению, фактическому искажению и ложной интерпретации, люди вырабатывают амбивалентный, двузначный подход к бедным, что никак не может быть последним словом христианства и христиан в отношении к проблеме нужды, нищеты и бедности, так же как не может быть таким последним словом сама по себе одна лишь милостыня. Идея Церкви, говорит философ, такова, что обнимает собой все человечество, всех людей, в том числе бедных, убогих и нищих. Посредством усилий человечества может быть достигнуто единство заветов Евангелия и жизненной практики.

С точки зрения “христианской политики” и религии Богочеловечества философ рассматривает также проблему национальных антагонизмов. Хотя разделение на народы и национальные государства является реальным состоянием христианского мира, однако с религиозной точки зрения оно не может быть окончательной и господствующей формой жизни человечества. Именно с религиозной точки зрения, как утверждает Соловьев, это деление “должно быть подчинено высшему моменту, хотя и с сохранением национальной свободы и государственной формы отношений”[601]. Таким “высшим моментом” является идеал, на который указывали уже библейские пророки, преодолевавшие религиозный партикуляризм и национальный эгоизм и считавшие, что идеал и цель человечества – опирающееся на принципы свободы и взаимной любви вселенское, всемирное братство народов и наций[602].

Целью Человечества является полнота Богочеловеческой жизни будущей вселенской, всемирной теократии. Идеал этой теократии in nuce заключается в идее божественной Троицы[603]. Из этой тройственной сущности Соловьев выводит идею гармоничного сотрудничества “трех властей” а именно “священника”, “царя” и “пророка”. Этим трем теократическим властям в будущей вселенской теократии должны соответствовать три сферы жизни: религиозная, политическая и общественная, а также отдельные сферы деятельности, символически обозначенные такими понятиями, как “авторитет”, “власть” и “свобода”[604].

8. Теократия и разделение Церквей

Поскольку целью теократии является претворение в жизнь христианской цивилизации, очевидно, что такой идеал можно осуществить лишь в единой Церкви, и никто не усомнится в том, пишет Соловьев, что “главным препятствием на пути создания вселенской христианской цивилизации, объединяющей Восток и Запад, является […] разделение Церквей”[605]. Из-за этого разделения христианская культура и религия не могут обрести свое “полное культурно-историческое значение”. Проблему разделения Церквей Соловьев не сводит к дискуссиям доктринального и богословского характера, но рассматривает гораздо шире, видя в этом разделении проявление извечного “великого спора” между Востоком и Западом: “Через всю жизнь человечества, – пишет он, – проходит великий спор Востока и Запада”. Для подкрепления этого тезиса Соловьев ссылается даже на Геродота и на историю похищения Елены.

Спор, который начался еще до возникновения христианства, возобновляется в виде “антихристианской политики внутри самого христианского мира”, и его решение возможно только на основе новой, истинной “христианской политики”. Первоочередной задачей и целью такой политики должно быть воссоединение Церквей. “Caeterum censeo instaurandem esse Ecclesiae unitatem..’’ – писал Соловьев в одном из своих писем (к A.A. Кирееву)[606]. Во всяком случае нынешнее разделение Церквей на Восточную и Западную Соловьев не считает ни неизбежной “логической необходимостью” прошлого, ни фатумом будущего, он считает это следствием многих “исторических”, а значит, относительных, не абсолютных факторов, действие которых можно устранить, преодолеть во имя блага единой вселенской Церкви, которое наступит в будущем. В “открытом письме” (1884) к И. Аксакову, противопоставляя свой взгляд славянофильской вероисповедной и политической ксенофобии, он писал:

“Историей образована пропасть между нашей и западной церковью. Но, как ни глубока эта пропасть, все-таки она вырыта не Божьими, а человеческими руками. Разделение церквей – это Божье попущение, а не Божья воля. Божья воля неизменна: да будет едино стадо и един пастырь”[607].

По мнению Соловьева – а основывается оно на постановлениях семи Вселенских соборов – нынешнее разделение Церквей имеет характер de facto, а не de jure. Ведь обе Церкви – Восточная и Западная – признают определяющие их характер догматические постановления; что же касается принятых позднее канонов и декретов Православной Церкви, например Московского митрополита Филарета или Петра Могилы, то они являются не новыми догматами, а всего лишь частными теологическими суждениями. Следовательно, они не имеют характера провозглашенного ex cathedra. В догматическом плане между двумя Церквами нет различий, – различия заключаются только в понимании, в интерпретации некоторых догматов, например в понимании Filioque (в контексте своей теории о гармонии “трех теократических властей” Соловьев склонялся к католической интерпретации этого догмата). Упрек со стороны Православной церкви Католической в том, что она уже после утверждения на семи Вселенских соборах основных положений учения вводила новые догматы, например догмат о Непорочном Зачатии (сам Соловьев его признавал[608]), или догмат о “непогрешимости папы” основан, по мысли Соловьева, на непонимании природы догмата. По сути догматы, принятые Западной (католической) церковью, никакими новыми догматами не являются, они представляют собой – и здесь Соловьев ссылается на теории развития догмата – всего лишь развитие единственного истинного догмата (“прадогмата”), или догмата Богочеловечества. В полемике с православными богословами и представителями “официальной” православной России, в частности сгруппировавшимися вокруг харьковского журнала “Вера и Разум” (например, Ф. Стояновым)[609], упрекавшими Соловьева в падкости на католическое вероучение и протестантский либерализм, философ указывал, что полное отрицание “развития догмата” должно логически привести к абсурдным утверждениям, например к утверждению, будто “догмат Седьмого Вселенского собора об иконопочитании существовал изначала от Христа и апостолов”[610]. Догмат не является изначально данным, явным и очевидным для всех верующих, несомненным по своему содержанию постулатом, который в силу подобной природы не вызывает и не может вызывать никакие споры. Догматы – и об этом свидетельствует вся история развития христианской доктрины – являются результатом последующего выпочкования, выделения, развития из единого прадогмата, “переходом” осознания данного догмата из скрытого в явное состояние. Догматы не предписываются, а открываются.

“Догматическое расчленение единой христианской истины есть господствующий факт церковной истории от начала четвертого до конца восьмого