Правдивые истории о жизни старых районов Петербурга. Колодцы времени - Наталия Анатольевна Перевезенцева

Плотно плотины прервали вам бег,

Слышится шум машин ритмичных.

Запах извёстки сквозь запах серы —

Вместо покинутых рощ и трав.

Мирно вбирается яд отрав,

Ясны и просты колёс размеры[76].

А вот Владимир Княжнин, рисуя портрет Фонтанки с её гранитными изгибами, Аничковым мостом и замком павловских времен, уже не может обойтись без упоминания эллингов:

Калинкин мост, простой народ,

И эллинги (бьёт третья склянка),

Дымком пахнувший пароход[77].

То есть приметами городского поэтического пейзажа стали не только абстрактные «трубы и стены», но и конкретные эллинги в конкретном месте (устье Фонтанки). И без производственных зданий городской пейзаж оказывался неполным.

Постепенно поэты начали замечать не только фабричные трубы, но и тех, чьим трудом эти трубы дымят.

Алексей Иванов-Классик, описывая петербургскую осень, упомянул характерную для Петербурга деталь: сезонных рабочих, приезжавших на заработки летом и разъезжавшихся по своим деревням к осени.

Лето промаявшись, камни ворочая,

С жалким достатком в руках,

Едет на родину сила рабочая

В тех же убогих лаптях[78].

Развёрнутую картину заводской жизни и рабочего предместья рисует нам Спиридон Дрожжин. Конечно, это пока обобщенный образ столичной окраины, но уже с некоторыми конкретными деталями:

И горемычный, бедный люд

Спешит на свой подённый труд.

Клубится дым из труб огромных,

Среди машин неугомонных

Работа жаркая идёт.

Никто здесь песен не поёт —

Все только заняты работой

И ежедневною заботой,

Чтоб кончить день свой трудовой,

Не быть без крова и без хлеба

И в миг, когда темнеет небо,

Не ночевать на мостовой.

Вот закрывается завод…

Огни погасли, и народ

Опять по улицам толпою

К ночлегу мирному идёт…

По скользкой лестнице сквозь мрак

Проходит ощупью бедняк

В свой уголок; ему в нём жутко…

Он отдается здесь вполне

Воспоминаньям о жене

И о покинутых малютках

В родной далекой стороне…[79]

Не Бог весть какие стихи, прямо скажем, но кое-что в них можно разглядеть и прибавить к облику индустриального Петербурга. Рабочий пришёл в столицу на заработки. Он уже не сезонник, он живёт (вернее, ночует), скорей всего, в убогой казарме, куда он должен проходить ощупью, в темноте, по скользкой лестнице. Семья осталась в деревне. Он мечтает вернуться к ним, труд на фабрике ему ненавистен, но надо кормить семью, а в деревне это невозможно.

Индустриальный Петербург остаётся (а ведь это уже самый конец XIX-го и начало XX века) городом подневольного труда, тех же самых ещё «некрасовских» труб, дымов и красных стен, убожества и человеческого горя. И конечно, мы не можем обойти здесь блоковскую «Фабрику». Точно так же, как и Блок не смог обойти эту тему. Знаменитое «В соседнем доме окна жолты…» – это, наверно, квинтэссенция отношений Поэта и рабочего Города.

В соседнем доме окна жолты.

По вечерам – по вечерам

Скрипят задумчивые болты,

Подходят люди к воротам.

И глухо заперты ворота,

А на стене – а на стене

Недвижный кто-то, чёрный кто-то

Людей считает в тишине.

Я слышу всё с моей вершины:

Он медным голосом зовёт

Согнуть измученные спины

Внизу собравшийся народ.

Они войдут и разбредутся,

Навалят на спины кули.

И в жолтых окнах засмеются,

Что этих нищих провели.

Петербург промышленный враждебен столице, он существует отдельно, хотя и рядом. Но вот в поэме Алексея Лозины-Лозинского индустриальный пейзаж наконец становится неотъемлемой частью столичной панорамы.

Разумно в центр бегут прямые магистрали,

Лежат зелёные большие острова,

За ними – море, ширь, синеют дали, дали,

И город пополам змеёю рвет Нева.

<… >

Здесь центр. Обмен вещей и соты самых знатных.

Там рынки жирные и грязных улиц сеть.

Там лес фабричных труб, дымящих, чёрных, статных,

Глотающих дрова, железо, уголь, медь…

У города есть рот. У города есть ноги.

Как войско с копьями, видны суда в порту,

От города бегут железные дороги,

Полоски белые уходят в широту[80].

Подводя некие итоги отношения дореволюционной русской поэзии к индустриальному Петербургу, можно отметить, что она прошла путь от полного игнорирования этой части городского пейзажа к признанию единства города дворцов и города заводов. Естественно было бы ожидать, что послереволюционные поэты отдадут должное этой теме, и Петроград, а затем и Ленинград промышленный прозвучат в стихах по-новому. Сначала, казалось, так и было. Борис Корнилов лихо расправляется с Медным Всадником, который «хотел заводов не понять», но «матрос у конской морды вырос и спутал поступь у коня»[81]. Всё это происходит под тревожные гудки фабрик Выборгской стороны. И, конечно, мы хорошо помним оптимистичный пейзаж рабочей Нарвской заставы в корниловской «Песне о встречном»:

За Нарвскою заставою,

в громах, в огнях,

страна встает со славою

навстречу дня[82].

Да и завод имени Марти радостно «флагами и светом»[83] приветствует поэта.

А вот для Николая Заболоцкого питерское рабочее предместье – это чёрные стены, гудки, грязь, нищета…

А вкруг черны заводов замки,

высок под облаком гудок,

и вот опять идут мустанги

на колоннаде пышных ног.

И воют жалобно телеги,

и плещет взорванная грязь,

и над каналом спят калеки,

к пустым бутылкам прислоняясь[84].

Поэту Вадиму Шефнеру удалось уйти от этого противопоставления. В стихотворении «Ожидание» он вспоминает довоенный город, где:

…Гремя металлом,

И день и ночь трудиться рад,

Перекликался порт с вокзалом —

Так брату отвечает брат.

И отходящему составу

Корабль, покинувший причал,

Через кварталы и заставы

Гудком весёлым отвечал.

А в блокадном городе жизнь застыла, порт и вокзал молчат:

Теперь в порту не слышно песен,

Дым не струится в высоту —

Покрыла ржавчина и плесень

Сооружения в порту.