Правдивые истории о жизни старых районов Петербурга. Колодцы времени - Наталия Анатольевна Перевезенцева

было около 87. Против судов яхт-клубов стали на якорях посреди Невы участвовавшие в юбилейном торжестве суда Министерства путей сообщения, занявшие ближайшие места к новому Троицкому мосту. Вся эта флотилия разместилась против стен Петербургской крепости. Из всех судов особое внимание привлекала своею причудливостью форм – красная с белою подводною частью галера петровского времени, с оригинальным голубым выступом под сенью на корме, стоявшая против Иорданского подъезда Зимнего дворца. Вдоль Петровской набережной расположились участвовавшие в церемонии гребные суда и паровые катера представителей яхт-клубов Императорского и других, под присвоенными им флагами, для сопровождения баржи с верейкою личной работы великого преобразователя Петра, и привезённые ялики петровского времени с гребцами, одетыми в форму начала XVIII столетия» – так описывает вид Невы 27 мая 1903 г. одна из петербургских газет.

Императорский яхт-клуб в дни празднования 200-летия Петербурга

Это был, наверное, последний парад петербургской парусной флотилии. Вскоре началась Первая мировая война, внесшая свои коррективы и в жизнь яхтсменов. Многие из них ушли на фронт, на несколько лет прекратились выходы яхт в Балтийское море. Яхт-клубы своеобразно отреагировали на начало войны: они исключили из членов клуба подданных Австро-Венгрии и Германии. А 1917 год, казалось, окончательно покончил с российским парусным спортом. Хозяева больших яхт спешили избавиться от них, причём покупателей на всё судно, естественно, не находилось, поэтому продавали тяжёлые свинцовые кили. Исчезали ценные вещи из клубных кают-компаний, особенно, конечно, дорогие призы из хрусталя, золота и серебра. Гибли клубные библиотеки…

И всё же любовь к парусу преодолела все невзгоды. Следующий этап развития российского парусного спорта знал и своих героев, и свои поражения. Но это, как говорится, уже совсем другая история.

«Там лес фабричных труб…»

Сразу хочу предупредить, что в этом небольшом обзоре намечены лишь некие тенденции развития образа индустриального Петербурга в русской поэзии. То есть скорее поставлены вопросы, чем даны ответы.

В прозе, особенно пред- и послереволюционной, можно найти немало интересных примеров описания индустриального Петербурга – Ленинграда. А вот в поэзии нашему промышленному городу повезло гораздо меньше. Долгое время поэты не замечали, что в Петербурге, наряду с дворцами и хижинами, трактирами и доходными домами, существуют мануфактуры, фабрики и заводы. Характерный пример – описание петербургского утра у Пушкина в «Евгении Онегине». Вы, конечно, помните:

Встаёт купец, идёт разносчик,

На биржу тянется извозчик,

С кувшином охтенка спешит,

Под ней снег утренний хрустит.

Проснулся утра шум приятный,

Открыты ставни; трубный дым

Столбом восходит голубым…[69].

Просыпается город, к небу поднимается дым труб (не фабричных, заметьте), «немец аккуратный» начинает торговать свежевыпеченным хлебом… А ведь во времена Пушкина под самыми окнами Зимнего дворца ещё существовали Адмиралтейские верфи, и дым от их труб, наверное, трудно было не заметить, а грохот молота – не услышать. Но долго ещё фабрики и заводы не становились темой поэзии. Хотя сама тема созидательного труда связана и с личностью Петра Великого, и с историей возникновения Петербурга. Пожалуй, из всех видов производственных процессов поэты замечали лишь строительство города и корабля. Вот Антиох Кантемир:

Шестибочная крепость в воде водруженна,

Не боится усильства Марса вооруженна,

Но щитя своих, крепко грозит и смелейшим.

Тут рукой трудился Петр и умом острейшим;

Обонпол искусные древоделов руки

Производят сильные врагам нашим муки,

Растут суды всех родов, и флот уже страшный

Многим, творят, что дневно наипаче ужасный[70].

Чуть ли не первый в нашей поэзии упомянул завод и рабочего… признанный графоман граф Хвостов. В своем подробном и так осмеянном Пушкиным стихотворении, посвященном страшному петербургскому наводнению 1824 года, он описывает восстановление города, и в том числе:

Вулкана древнего по-прежнему потомки,

С железом ратуя, взялись за крепкий млат,

Я вижу в мастерских орудиев снаряд[71].

То есть граф Хвостов всё-таки заметил, что в городе есть какие-то мастерские, где трудятся «потомки Вулкана» – кузнецы. Но открытие графа влияния на русскую поэзию не оказало. По-прежнему она игнорировала Петербург индустриальный. Были, конечно, отдельные прорывы. Так, Фёдор Глинка, описывая в 1825 году путешествие на пароходе, воспользовался таким сравнением:

Я думал: будь земля – огромный пароход.

Будь пассажир – весь смертный род, —

Друзья! Спокойно плыть и в беспокойстве вод!

Откинем страх: тут правит пароходом

Уж лучше Берда кто-нибудь!

(Но Берду всё и честь и слава!)

Итак – спокоен будь![72]

Вы, наверно, заметили, что здесь Господь Бог сравнивается с промышленником Чарльзом Бердом.

Честь ввести в русскую поэзию первый развернутый пейзаж Петербурга индустриального, пожалуй, принадлежит Николаю Алексеевичу Некрасову. В его знаменитом стихотворении «О погоде» есть такие строки:

Свечерело. В предместиях дальных,

Где, как чёрные змеи, летят

Клубы дыма из труб колоссальных,

Где сплошными огнями горят

Красных фабрик громадные стены,

Окаймляя столицу кругом, —

Начинаются мрачные сцены.

Но в предместие мы не пойдем[73].

Согласитесь, что это очень точное описание. И вот на долгие годы дымящие фабричные трубы становятся чуть ли не единственной приметой индустриального Петербурга, которую замечают поэты.

У Льва Мея это простая констатация:

Что далее, вот там,

Дымится фабрика, а здесь – науки храм,

А тут – гостиный двор, театры, магазины;

А это-де не дым, а пар – и от машины[74].

Правда, «пар от машины» – это пар от паровоза, новая чёрточка в облике Петербурга.

У Вильгельма Зоргенфрея, Василия Князева, Георгия Ива́нова трубы, дым, фабричные гудки – приметы города, в большинстве случаев нарушающие гармонию белой ночи или зимнего утра. Так, у Зоргенфрея:

…Свистками грубыми

Утро рвёт волшебный бред.

Там, над каменными трубами,

Встал мигающий рассвет[75].

А элегические строки Михаила Кузмина посвящены умиранию, исчезновению «дворянских гнезд». Промышленная революция в России разоряла их, заставляла продавать земельные участки под застройку. Так рядом с дворцами, беседками и гротами появлялись краснокирпичные заводские корпуса и дымящие трубы. Старинные парки вырубались, на месте идиллического сельского пейзажа возникал пейзаж индустриальный.

Тихие воды прудов фабричных,

Полные раны загруженных рек,