Сталин. Шаг вправо - Юрий Николаевич Жуков

Для Сталина оценка уроков английской всеобщей стачки носила доктринальный характер. И в спор, шедший пока без него, он вступил не сегодня. Ещё осенью 1923 года, когда выразил неверие в победу революции в Германии. Генсеку приходилось снова и снова доказывать не только существование стабилизации капитализма, но и неизбежность последствий того.

Раз отсутствует надежда на победу пролетариата в ближайшем будущем, объяснял Сталин, то следует исключить и ожидание помощи Запада. Рассчитывать только на собственные силы. Заняться решением насущных задач экономики Советского Союза. Начинать же с индустриализации, пусть пока и не форсированной. Заниматься тяжёлой промышленностью, а не сельским хозяйством, на чём настаивали Бухарин и Рыков.

В этом и заключался смысл идеи Сталина о возможности построения социализма в одной стране. Вот почему Сталин и растолковывал в который раз:

«Тезисы Гриши (Зиновьева. — Ю.Ж.) на деле исходят из того, что: 1) стабилизация кончается или уже кончилась; 2) мы вступаем или уже вступили в полосу революционных взрывов… В данной исторической обстановке вся эта установка, по-моему в корне неправильна… Я думаю, что: 1) стабилизация не кончилась, хотя она была и остаётся непрочной… 4) в результате мы имеем не новую полосу бурного натиска революции, а продолжение стабилизации».

Если бы Сталин в письме от 3 июня только тем и ограничился, то смог бы «сохранить лицо». Но нет, далее он не просто поддержал Бухарина, но и пошёл вместе с ним на опаснейшую подмену. Вместо выяснения, как же быть с НЭПом, с индустриализацией, что и вытекало из постановки им же вопроса о стабилизации, Сталин сделал самодовлеющими частные проблемы стратегии Коминтерна, практически не имевшие значения. Ведь ничего из происшедшего изменить уже было нельзя. А учесть полученный опыт в будущем также оказалось невозможным.

«Задача состоит в том, — продолжал указания Сталин, — чтобы продолжить политику собирания сил и единого фронта… Отсюда решительная борьба против Зиновьева и Троцкого, ведущих линию на раскол профдвижения, против единого фронта». Перейдя же к конкретным фактам, обрушился на одного Зиновьева. Причём не только прямо использовал некоторые положения, высказанные Бухариным в письме от 1 июня. Пошёл дальше, полностью встав на позиции правых.

«Тезисы Зиновьева, — потребовал генсек, — надо отвергнуть целиком как ликвидаторские, и противопоставить им свои тезисы. Отклонение тезисов Гриши может вызвать шантаж насчёт отставки, чего пугаться не следует ни в коем случае».

Далее же Сталин неожиданно расширил круг проблем международного характера, которые следовало предъявить Зиновьеву как обвинение: «Обязательно учесть важнейшие ошибки Зиновьева в вопросе об английской забастовке, о Пилсудском и Китайской революции (председатель ИККИ предложил китайской компартии выйти из Гоминьдана, националистической революционной партии, в которую она входила. — Ю.Ж.). Нет гарантий, что такие ошибки не повторятся в работе Зиновьева и его сторонников»[199].

Получив письмо Сталина, 5 июня ПБ вернулось к вопросу, который рассматривало уже трижды, и утвердило проект тезисов об уроках английской забастовки с поправками, принятыми комиссией Политбюро[200].

Ход заседания Молотов описал Сталину так: «Шестичасовую дискуссию мы, в общем, провели недурно. Особенно хороши были две речи Бухарина и вторая речь Томского… Троцкий голосовал за Зиновьева и ни единым словом на ПБ не критиковал (его)… Некоторые из твоих замечаний мы дополнительно учли в комиссии. Не вошли только тезисы о Китае и Польше. Это жаль»[201].

Недоработку наверстали, и весьма быстро, Сталин и Бухарин. В сделанных ими в один и тот же день, 8 июня, скорее всего, по взаимной договорённости, докладах: Сталина — «Об английской забастовке и событиях в Польше», в главных железнодорожных мастерских Тифлиса, Бухарина — «Вопросы международной революционной борьбы» на Московском партактиве.

К каким же выводам пришли два партийных лидера?

Анализируя наиболее значимые для мирового коммунистического движения события за рубежом, Сталин вроде бы подтвердил приверженность положению о сохранявшейся стабилизации капиталистической системы. Только на этот раз — как-то неуверенно, противоречиво, что до XIV съезда ему не было свойственно.

«Забастовка в Англии, — сказал генсек, — показала, что решение Коммунистического интернационала (принятое 15 марта 1926 года на VI расширенном пленуме ИККИ. — Ю.Ж.) о временном и непрочном характере стабилизации является совершенно правильным… Но если неправильно положение о прочности стабилизации капитализма, то столь же неправильно положение о том, что стабилизация кончилась, что она ликвидирована и что мы вступили теперь в период высшего подъёма революционных бурь».

Не растолковав до конца (а возможно, он не мог этого сделать), тем самым Сталин оказался глашатаем взглядов правых, призывавших, раз стабилизация существует, укреплять единый фронт трудящихся вне зависимости от их принадлежности к реформистским профсоюзам и социал-демократии. Всячески сохранять и укреплять их инструмент — Англо-русский комитет.

«Ход и исход забастовки (в Великобритании. — Ю.Ж.) не могут не убеждать рабочие массы Англии в негодности старых руководителей, в негодности старых вождей, выросших в школе старой английской компромиссной политики. Они не могут не понять, что старых вождей надо заменить новыми, революционными вождями».

Сталин окончательно запутал и себя, и своих слушателей, тут же осудив попытку компартии Польши создать такого рода единый фронт с Пилсудским, движение которого поначалу рассматривалось как революционное, «за крестьян против помещиков, за рабочих против капиталистов».

«Несомненно, вынужден был признать Сталин, — что рабочие и крестьяне связывают с борьбой Пилсудского чаяния о коренном улучшении своего положения… Но несомненно также и то, что чаяния некоторых слоёв трудящихся классов Польши используются в последнее время не для революции, а для укрепления буржуазного государства и буржуазных порядков».

Чтобы выйти из созданного им самим противоречия, Сталин поспешил задаться вопросом: «Как могло случиться, что революционное недовольство значительной части рабочих и крестьян в Польше пошло водой на мельницу Пилсудского, а не коммунистической партии Польши? А случилось это, между прочим, потому, что польская коммунистическая партия слаба, до последней степени слаба, что она ещё больше ослабила себя в происходящей борьбе своей неправильной позицией в отношении войск Пилсудского, ввиду чего не могла стать во главе революционного настроения масс… Выдвинув лозунг поддержки войск Пилсудского… наши польские товарищи допустили… грубейшую ошибку»[202].

Иными словами, по Сталину получалось следующее: слабость компартий в ряде стран вынуждает их к созданию единого фронта со всеми трудящимися. Но именно это и приводит их к неминуемому поражению только потому, что они не могут возглавить массы. Следовательно, возникал порочный круг. Безвыходный. И в таком прогнозе генсек оказывался недалеко от Троцкого.

Но, может быть, Сталин стремился продемонстрировать неизбежность, предрешённость такой цепи событий вполне сознательно? Чтобы тем дискредитировать позицию не свою, а Бухарина и Томского?

А как