Александр II - Коллектив авторов

Здоровый скептицизм Горчакова меня несколько поколебал. Но у Бобринского был вид такой таинственный, такой рассеянный, он был так бледен и удручен, что можно было его самого принять за выходца из мира духов. Он мне сказал, что ему было очень страшно на последнем сеансе, а государь мне говорил, что он кричал и страшно бледнел при каждом прикосновении духа. Можно действительно опасаться, как бы ему это не повредило с его нервной и впечатлительной натурой.

13 ноября

Императрица дала мне прочесть письмо Герцена в «Колоколе», обращенное к ней по поводу воспитания наследника. Он разносит Гримма и систему военного воспитания великих князей. Герцен – мерзавец, но, увы, в этом вопросе, как и во многих других, он прав. Ужасно то, что императрица, при всей проницательности и беспристрастии своего ума, понимает лучше, чем кто бы то ни было, все слабые стороны, все недостатки и несовершенства системы воспитания, принятой для ее сыновей, а также того персонала, который их окружает. Она часто со мной говорит об этом и еще недавно сказала: «Пусть мне во всей России назовут человека, который с природным умом соединял бы истинное образование, с сильной волей – твердые принципы, веру и неиспорченную нравственность, и я ручаюсь вам, что преодолею все препятствия и поставлю этого человека к своим сыновьям. Но в том-то и несчастье, что если бы начинать сначала, то пришлось бы вернуться к тем же лицам». И это верно. Наше общество таково, что вы не встретите в нем ни одного человека, действительно достойного и способного подготовить наследника престола. Титов – умный человек, сторонник прогресса, совершенно бескорыстный и лояльный, но мы видели его на деле: он вел себя как ветреник и школьник и компрометировал правое дело.

20 ноября

Со времени отъезда вдовствующей императрицы мы проводим очень приятные вечера. Присутствует всегда кто-нибудь из кавалеров. Государь играет свою партию в карты. Государыня беседует за столом. Обычные посетители: граф Шувалов, граф Адлерберг-сын, барон Ливен, граф Алексей Бобринский, адъютант князь Горчаков, иногда генерал Тотлебен, но последний живет в городе, тогда как остальные находятся в Царском. Разговор всегда оживленный и приятный…

1859 год

8 февраля

Я получила сегодня отчет о расходах великого князя Сергея и великой княжны Марии за прошлый, <18>58 год. Я с удовольствием заметила, что ввела значительные улучшения. До 1 августа, когда я стала вести расходы, на туалеты великой княжны было израсходовано 2404 р., на великого князя 2411 р.; с того же момента, как я взяла ведение расходов на себя, и до 1 января для великого князя истрачено было 482 р., а для великой княжны 909 р. До меня расходы на извозчиков доходили до 150–180 р. за треть года, а теперь тоже на треть тратится около 16 р. И то же самое для мелких расходов. Я наслаждаюсь при мысли о том, что таким образом мешаю моим подчиненным красть. Я не понимаю того, что господа министры не доставляют себе того же удовольствия в своих департаментах. Это такое наслаждение – искоренять злоупотребление и заставлять людей быть честными. Я очень довольна m<ademoise>lle Тизенгаузен. Она – сама честность и толковость. Я установила все расходы, просматриваю их каждый месяц и нахожусь в курсе того, что у нас есть, и всего того, что покупается, но не вмешиваюсь в мелкие детали, не экономлю на огарках; великая княжна одета лучше, чем прежде; тем не менее расход сокращен наполовину, потому что на этом деле у меня человек деятельный, толковый, и во всем порядок.

24 марта

Вчера, поднявшись к императрице после обеда за маленькой великой княжной, я застала девочку в слезах. Императрица сказала мне, что государь рассердился на наследника и бранил его за то, что он в то утро дурно выполнил какое-то упражнение при верховой езде. Девочка пришла в такое огорчение, что заплакала, и целый час не могла утешиться. Как только государь остался один, она пошла к нему и просила его простить брата, что он ей обещал. Только тогда прекратились и слезы. Вообще она не может выносить, чтобы бранили кого-нибудь из братьев. Это приводит ее в состояние настоящего отчаяния; иначе она никогда не высказывает особенных чувств к ним.

16 апреля

Сегодня вечером за чаем государь рассказал нам, что он получил письмо от австрийского императора, который снова взывает к великодушию России. Государь сказал, что он ответил Карольи, привезшему письмо, что есть оскорбления, которые он как человек мог бы, может быть, забыть, но как русский император – никогда. Когда государь говорит об Австрии, его лицо принимает прекрасное выражение ненависти, радующее сердце, это лучшая гарантия, что мы не впадем больше в глупые ошибки, так дорого стоившие России. Императрица рассказывала мне, что недавно на танцевальном вечере у Ольденбургских добрейший принц Петр затеял с ней политический разговор, чтобы доказать ей, что Австрия совершенно права и что не подобает быть заодно с теми, кто нападает на ее итальянские владения. На это государь сказал: «О, у нас здесь немало трусов, которые думают так же, и дрожат при мысли о войне, и желают только одного, как можно скорее восстановить приятельские отношения с Австрией». Это верно. Атмосфера полна deutsche Stromungen[28], как их остроумно называет великая княгиня Елена Павловна. Барон Петр Мейендорф, мнение которого имеет большое значение при дворе, его жена, сестра графа Буоля, военный министр Сухозанет, министр Чевкин, Панин, Долгорукий – все они на стороне Австрии, все они твердят, что, владея Польшей, нельзя поддерживать права угнетенных народностей. Но Горчаков теперь держит себя превосходно.

Записки революционера

П. А. Кропоткин

В июне 1861 года я был произведен в фельдфебели Пажеского корпуса. <..> Такое назначение считалось крайне завидным не только потому, что фельдфебель занимал особое положение в корпусе и пользовался преимуществом офицера, но также потому, что он в то же время был камер-пажем императора. Таким образом, он становился лично известен государю, что считалось, конечно, важным шагом в дальнейшей карьере. <..>

Камер-пажи часто бывали во дворце на больших и малых выходах, на балах, приемах, парадных обедах и т. д. Во время Рождества, Нового года и Пасхи нас требовали во дворец почти каждый день, а иногда и по два раза в день. Кроме того, как фельдфебель я каждое воскресенье должен был докладывать царю на разводе, что «по роте Пажеского корпуса все обстоит благополучно», даже если треть воспитанников была больна. «Докладывать ли сегодня, что не все обстоит благополучно?» – спросил я раз полковника, когда чуть не полкорпуса переболело какой-то болезнью.