Не мой формат - Кира Северина

— Я тоже. Я хочу тебя всю. Без остатка.

И тогда он вошёл в меня. Медленно. Плавно.

И я почувствовала, как он заполняет меня, как наши тела соединяются в единое целое. Он двигался внутри меня неспешно, выверяя каждый толчок, глядя мне в глаза.

И я видела в них всё — его любовь, его страсть, его нежность. Я обвила его ноги вокруг его талии, подтягивая его глубже, и он застонал.

— Ты моя, — прошептал он, двигаясь чуть быстрее. — Только моя.

— Твоя, — выдохнула я в ответ. — Всегда твоя.

И это было правдой. В этот момент, в этой тесной кровати, без камер и без сценария, я была только его.

И он был только мой.

Он двигался во мне всё быстрее, увереннее, и я чувствовала, как нарастает волна удовольствия внутри меня. Я поддалась ей, закрыв глаза и отдаваясь этому чувству.

Он целовал меня, и я чувствовала, как его тело напряжено, как он тоже близок к краю.

— Смотри на меня, Ника, — попросил он. — Я хочу увидеть тебя, когда ты кончишь.

Я открыла глаза. И в этот момент волна накрыла меня с головой. Я закричала, его имя, и моё тело сотрясло в мощном оргазме. Он последовал за мной, излившись в меня с тихим стоном, и мы замерли, обняв друг друга так крепко, как будто боялись, что нас разорвут.

Он лежал на мне, тяжело дыша, и я гладила его по спине, чувствуя, как его тело расслабляется. Я никогда не чувствовала себя такой счастливой. Такой полной. Такой… своей.

* * *

Потом мы лежали в моей слишком узкой для двоих кровати, и впервые за два месяца я не считала минуты до того, как надо будет красться обратно. Красться было некуда. Он был здесь. Насовсем.

Его сердце стучало под моей ладонью ровно — не от адреналина, не от риска, а просто потому, что так бьётся сердце спокойного, наконец-то спокойного человека.

— Знаешь, — сказала я в темноту, — а ведь нас никто не снимает.

— Знаю.

— Совсем никто. Это можно вообще не монтировать. Можно просто… быть.

— В этом и фокус, — сказал он, перебирая мои волосы. — Лучшее в моей жизни никогда не попадало в кадр. Ни разу. Я двадцать лет жил в кадре и думал, что это и есть жизнь. — Он притянул меня ближе. — А оказалось, жизнь — вот это. Тесная квартира, мёртвый цветок, двадцать батончиков и женщина, которая язвит даже после секса.

— Я не язвлю.

— «Фамильная ценность йогурт», Соболева.

— Это была констатация факта.

Он засмеялся — низко, тепло, мне в макушку.

И я подумала, что вот этого смеха — без публики, без причины, просто так, в темноте моей нелепой квартиры — не было ни в одном из наших двух месяцев на камеру. И что я бы отдала за него все «решающие моменты» восьмой камеры вместе взятые.

* * *

— Слушай, — сказал он сонно, когда за окном уже серело. — А что ты теперь будешь делать? С работой. После той статьи тебя ведь… ну.

— Соскребут с пола шпателем, — закончила я. — Уже скребут. Лев Борисович больше не звонит. Грозу постановочной романтики никто не возьмёт писать про постановочную романтику — после того, как она публично призналась, что попалась на непостановочную.

— И как ты?

Я прислушалась к себе. Удивительно, но там, где раньше жил привычный профессиональный ужас «а что обо мне подумают», было тихо и легко.

— Знаешь, — сказала я, — мне кажется, я просто больше не хочу разоблачать. Десять лет объясняла людям, как их разводят, как всё ненастоящее, где подвох. А оказалось, я в этом так поднаторела, что чуть не проглядела единственное настоящее в своей жизни. — Я пожала плечами. — Может, напишу про другое. Про то, как непостановочное всё-таки существует. Просто его не показывают по телевизору.

— Звучит как ужасно несмотрибельный формат, — серьёзно сказал он.

— Хуже не придумаешь, — согласилась я. — Ни драмы, ни вылетов, ни Снежаны. Кому это нужно.

— Мне, — сказал Макс.

И это, в общем, был единственный рейтинг, который меня теперь интересовал.

«Чудно, — подумала я, засыпая на груди человека, которого приехала уничтожить, а в итоге впустила в свою тесную, ненастоящую, единственно настоящую жизнь. — Просто тихо, не в кадре, никем не смонтировано — и наконец-то по-настоящему моё. Чудно».

И впервые это слово прозвучало во мне без всякой иронии.

Просто — чудно.

Эпилог: Несмотрибельный формат

Прошёл год.

За этот год я так и не вернулась в профессию грозы постановочной романтики. Гроза, как выяснилось, утонула где-то под тем самым мостом — и, честно говоря, скатертью ей дорога.

Зато случилось кое-что, чего не предсказал бы ни один мой прежний прогноз.

Та статья — «Не мой формат», моё публичное профессиональное самоубийство, мой шпатель, поданный стране собственными руками, — не убила меня.

Она взорвалась. Только не так, как взрывалась грязь под моим именем. Тихо. Глубоко. По-настоящему.

Её прочитали миллионы. И — вот чего я не ждала совсем — ей поверили. Оказалось, людям отчаянно не хватало кого-то, кто скажет вслух простую вещь: настоящее существует. Оно просто не лезет в кадр, не продаётся пакетом и не монтируется под мягкий наезд восьмой камеры.

Мне написали из издательства. Потом из другого. Потом предложили вести колонку — но не про то, как нас разводят, а про обратное. Про то, как сквозь весь этот постановочный мир иногда всё-таки прорастает живое.

Колонка называется… ну вы догадались. «Не мой формат». Самый несмотрибельный, неудобный, нерейтинговый формат на свете.

Самый мо й.

* * *

О наших, кстати.

Гарик женился на своей чакра-девушке. Свадьбу они устроили на природе, у какого-то пруда — кажется, того самого, с депрессивной уткой. Вместо колец, по слухам, обменялись батончиками («съедобно и символично», — объяснил Гарик). Я была на свадьбе. Плакала. Гарик, обнимая меня, сказал: «Видишь, я говорил, он остынет и отойдёт. Хорошие, они всегда отходят». И был, как всегда, прав. Поплавок прибился к берегу окончательно — и, по-моему, открыл сеть фитнес-студий с медитативным уклоном. Энергии у них с женой по-прежнему совпадают. И вайфай дома хороший.

Семейная пара, выигравшая шоу, на призовые деньги наконец-то купила квартиру. С лифтом и парковкой. Говорят, теперь спорят, кто из них чаще пользуется лифтом и кто хуже паркуется. Восемнадцать лет (год с небольшим) — а воз и ныне там. Я бы за них не волновалась. Эти двое переживут нас всех, продолжая ругаться на том свете о том, кто