Не мой формат - Кира Северина

Потому что для зрителя это было лучшее шоу за сезон: журналистка под прикрытием буквально сорвалась, пытаясь дойти до преданного ею мужчины, а он — символично, красиво, под восьмой камерой — повернулся и ушёл.

Развязка.

Марго, должно быть, плакала от счастья в своей аппаратной.

— Победителями нашего сезона, — провозгласил Артур, когда внезапная драма улеглась, — становится пара, которая доказала, что навстречу друг другу можно идти, даже когда мир качается под ногами! Наши несравненные… — и он назвал семейную пару.

Они вышли получать приз, всё ещё споря, кто из них раскачал мост.

Заслуженно. Единственные на всём шоу, кто умел доходить навстречу.

А мы с Максом стояли в разных концах студии — он у своей платформы, я у матов, — на максимальном расстоянии, какое допускала сцена.

И между нами было уже не десять сантиметров. Между нами была вся пропасть, через которую я шагнула, сорвалась и не долетела.

Шоу закончилось.

Формат закрылся.

И каждый пошёл своей дорогой — он к выходу для победителей и звёзд, я к выходу для тех, кого страна только что видела падающей.

* * *

Я уходила с площадки одна.

С ноутбуком под мышкой. В этом ноутбуке всё ещё лежал текст — тот самый, про который я в прологе своей собственной несбывшейся истории думала, что он способен прикрыть шоу и соскрести чью-то репутацию с пола.

Только теперь это был другой текст.

Не разоблачение Макса. То старьё уже вышло без меня и сделало своё чёрное дело.

Это был файл, который я начала писать ночами, между испытаниями, когда не могла уснуть. Без заголовка. Без расчёта. Без единой защитной остроты.

Правда. Вся. О том, как гроза постановочной романтики приехала уничтожить звезду — и влюбилась.

По-настоящему. До дна. До «я тебя не отпущу» под водой.

Текст, после которого мою репутацию циничного критика можно будет соскребать с пола шпателем.

Я не знала, опубликую ли я его когда-нибудь.

Я знала только, что он — единственная правда, которая у меня осталась. И что я опоздала сказать её вслух ровно на один шаг над пропастью.

«Чудно, — подумала я, выходя из студии, где меня больше ничто не держало. — Просто доиграно, отснято, смонтировано в лучшую развязку сезона — чудно».

И впервые за весь этот проклятый сезон мне совсем, ни капельки не было смешно.

Глава 31: Не мой формат

Дом встретил меня тишиной, отвыкшей от меня за два месяца.

Пыль на подоконнике. Засохший цветок, который я честно собиралась поливать ещё в прошлой жизни. Холодильник с одним йогуртом, пережившим съёмки и явно об этом жалеющим.

Обычная квартира обычной журналистки, которая уехала делать репортаж года, а вернулась — главной героиней чужого.

Потому что репортаж года всё-таки вышел.

Без меня, под моим именем, любовно собранный Львом Борисовичем из моих же старых злых черновиков и Снежаниной услужливой «фактуры».

Страна прочитала. Страна осудила.

«Циничная журналистка соблазнила звезду ради сенсации» — заголовок зажил своей жизнью, перепечатывался, оброс комментариями, и в каждом я была ровно той, кем когда-то приехала быть на это шоу.

Расчётливой. Холодной. Пустой внутри.

Смешно. Я весь сезон искала пустотув нём. А нашла, по версии страны, в себе.

* * *

Хуже всего было то, что я стала узнаваемой.

Раньше меня знали по тексту — «та самая, что пишет зло и смешно».

Теперь меня знали в лицо. И не как журналистку, а как героиню реалити, которая сорвалась с моста, пытаясь дойти до преданного ею мужчины.

В магазине у дома кассирша смотрела на меня слишком долго, а потом спросила, «не та ли я девушка с шоу», и, не дождавшись ответа, сочувственно вздохнула: «Он к вам ещё вернётся, такие всегда возвращаются».

Я чуть не разрыдалась над лентой для упаковки.

В интернете было веселее.

Мою собственную старую колонку — ту, где я объясняла, как реалити манипулирует зрителем, выжимая слезу на «решающем моменте», — растащили на цитаты.

Под видео моего падения с моста. С подписью: «Эксперт по постановочной романтике объясняет, как не надо». Восемьдесят тысяч просмотров.

Моя ирония, отточенная за десять колонок, вернулась ко мне бумерангом и била теперь по затылку с оттяжкой.

Я даже не могла обижаться. Это было — справедливо.

И, чёрт возьми, смешно. Я бысама такое написала.

* * *

Лев Борисович позвонил на второй день — довольный, как кот, дорвавшийся до сметаны.

— Соболева! Ты на пике! — гудела трубка. — Вся страна тебя обсуждает. Грех не закрепить. Дай продолжение. «Изнанка романа: как это было на самом деле». С подробностями. С перчинкой. Народ хочет вторую серию.

— Вторую серию, — повторила я.

— Чем грязнее, тем лучше! Ты же умеешь. Распиши, как он там в коридорах, как звезда без задней мысли на самом деле… ну ты поняла. Озолотимся.

Я смотрела на засохший цветок и думала о том, что год назад приняла бы это предложение не задумываясь.

Грязно? Зато трафик.

Цинично? Зато профессионально.

Я ведь так и работала. «Объект обаятелен, но пуст».

— Нет, — сказала я.

— Что «нет»?

— Не будет второй серии, Лев Борисович. По крайней мере, такой.

Он ещё что-то гудел про карьеру, про пик, про «другую найду, кто напишет», но я уже не слушала. Положила трубку и впервые за два дня поняла, что мне нужно сделать. Не вторую серию. Совсем другой текст.

Тот, который я начала писать ещё там. Ночами. Между испытаниями.

* * *

Я села за него в тот же вечер. И поняла, что разучилась писать.

Точнее — разучилась писатьтак, как умела всю жизнь.

Потому что всю жизнь я писала с дистанцией. С прищуром. С тем самым «довольным собой тоном», который был мне бронёй не хуже высокого воротника.

Ирония — это ведь удобно. Спрятался за остроту — и тебя не видно.

Я умела разобрать на запчасти кого угодно, ни разу не показав, что у меня самой внутри.

А этот текст не желал писаться с дистанцией.

Я начинала: «Реалити-шоу — это машина по производству фальшивых чувств».

Стирала. Слишком знакомо, слишком безопасно, слишком я-прежняя.

Начинала заново: «Я приехала на это шоу профессионалом». Стирала. Вранья и так было достаточно.

Я стирала, и стирала, и стирала, пока не осталась одна-единственная честная строчка, с которой всё и надо было начинать:

«Я приехала уничтожить человека — и влюбилась в него».

И вот тут броня треснула, ипотекло всё.

* * *

Я писала всю ночь и весь следующий день, забыв про йогурт, про