Не мой формат - Кира Северина

Секунда тишины.

— Это называется профессионализм, Соболева, — сказал он. — Ты должна знать. Ты тоже работала. Простомолча.

Укол попал точно. Я замолчала.

Мы прошли остаток полосы без единого слова — слаженно, красиво, мёртво.

Финишировали вторыми, сразу за семейной парой.

Когда с меня сняли повязку, первое, что я увидела, — его спину.

Он уже уходил. Не дождавшись результата.

Картинку отыграл — можнорасходиться.

* * *

Я стояла, моргая от внезапного света, и тут рядом возник Гарик.

— Слушай, — сказал он, протягивая мне — ну конечно — батончик. — А я вот не понял. Он же тебя ни разу не уронил. Совсем. Я считал.

— Это профессионализм, Гарик, — сказала я горько, повторяя слова Макса.

— Не-а. — Гарик помотал головой с неожиданной для поплавка серьёзностью. — Я профессионалов видел. Они роняют. Им всё равно. — Он почесал затылок. — А этот тебя вёл, как будто… как будто ему очень важно, чтобы ты не упала. Просто злится сильно. Знаешь, так бывает: человек злится, а руки всё равно держат.

Я уставилась на Гарика.

Поплавок.

Безмятежный, ничего не понимающий, кормящий полстудии батончиками поплавок только что увидел то, чего не увидела я, гроза постановочной романтики, профессионал по чтению людей.

Что Макс мог отыграть холод голосом. Но руки — руки всё равно держали меня так, чтобы я не упала.

Тело помнит. Тело не врёт. Даже когда хозяин очень, очень старается.

— Гарик, — сказала я медленно. — Тыгений.

— Не, — скромно сказал Гарик. — Я просто считал. Ноль падений. Цифры — они честные.

* * *

В ту ночь я снова лежала одна. Но впервые за несколько суток — не безнадёжно.

Потому что у меня в голове крутились две вещи.

Цифра «ноль» — ноль падений за всю полосу.

И Гариково неуклюжее, простое, гениальное: «руки всё равно держат».

Он меня ненавидел. Он отмерял мне команды голосом мёртвого диспетчера. Он отдёргивал пальцы, как от огня.

И ни разу. Не дал. Мне. Упасть.

Это былане картинка. Картинку он бы как раз позволил мне красиво споткнуться — для драмы, для рейтинга, в отместку.

А он провёл меня через всю полосу так, будто моя целость всё ещё была его личным делом.

Спичка спалила всё. Доверие, легенду, шоу, нас.

Но что-то — крошечное, упрямое, размером ровно с цифру «ноль» — не сгорело.

И впервые с той проклятой студии я подумала не «я всё уничтожила», а кое-что другое.

Если руки ещё держат — может, не всё потеряно.

«Чудно, — подумала я, засыпая впервые без батончика в кулаке, потому что батончик я наконец съела. — Просто на ощупь, вслепую, по одной-единственной несгоревшей цифре — чудно».

Глава 29 [Максим]: Ноль падений

[Максим]

Я научился держать удар ещё в спорте. Тебя роняют на поле, при полном стадионе, в прямом эфире — ты встаёшь, отряхиваешься и делаешь вид, что так и былозадумано.

Лицо держать я умею профессионально.

Так что когда на том экране вспыхнул заголовок с её именем и моим позором, я не дрогнул. Внешне.

Внутри — внутри что-то ушло под воду.

Под ту самуюнелюбимую мною воду.

Тихо, без всплеска, как тогда, в восемь лет, когда свело ногу и берег вдруг оказался слишком далеко.

«Объект обаятелен, но пуст. Идеальная пустышка».

Её почерк. Её слова. И не сгоряча написанные год назад — а заготовленные.

Заголовок. План. Всё то время, пока я возил её на квесты, нырял за ней в чёртов бассейн, выкладывал ей про озеро то, чего не говорил никому, — она, выходит, держала в руке вот это. Ждала, когда я дам материал поярче.

Я смотрел на неё в той студии и думал одну простую, ледяную вещь: я снова утонул. Сам залез на глубину, сам доверился — и снова никто не заметил тридцать секунд.

Только в этот раз меня держала под водой не судорога. А она.

Поэтому я не кричал. Орут те, у кого ещё есть надежда.

Я просто отдал ей назад её же «пусто внутри» — пусть знает, каково это, когда твои слова возвращаются заточенными, — и ушёл.

Красиво ушёл. Картинка. Я умею.

А ночью лежал один в комнате, которую неделю назад закрыл изнутри ради неё, и впервые за двадцать лет снова чувствовал, как вода смыкается над головой.

* * *

Потом, разумеется, было испытание. Шоу не делает пауз на разбитые рёбра — оно их снимает крупным планом.

«Доверие». Они назвали его «доверие».

У сценаристов этого балагана определённо было чувство юмора — чёрное, как мой кофе и моё настроение.

Один партнёр с завязанными глазами. Второй ведёт. Голосом и руками.

Завязали — ей.

И вот тут начался ад, которого камеры не показали, потому что он весь был внутри меня.

Потому что передо мной стояла женщина, которая меня предала.

С повязкой на глазах. Слепая. Полностью, абсолютно в моей власти.

Один неверный совет — «шаг вперёд» там, где яма, — и она красиво, на всю страну, навернётся.

Драма. Рейтинг. Месть.

Все бы поняли. Никто бы не осудил преданного мужчину за то, что он позволил обидчице споткнуться.

Я открыл рот, чтобы скомандовать.

И не смог.

— Шаг вперёд, — сказал я вместо этого.

Туда, где былочисто.

Она шагнула — слепо, доверчиво, в пустоту, опираясь только на мой голос. На голос человека, которого, по всем правилам, должна была бояться.

И я понял, что не уроню её. Не смогу. Хоть убей.

Я вёл её через всю эту дурацкую полосу и ненавидел себя за каждую команду.

«Левее. Стоп. Пригнись». Я говорил ледяным голосом — потому что голос я контролировал.

А руки — руки меня не слушались.

Когда надо было развернуть её, придержать, они делали это сами, аккуратно, бережно, как держат то, что нельзя разбить.

Я отдёргивал их сразу, зло, как от огня. Но в ту секунду, что они её касались, они всё помнили.

Все эти недели. Воду, высоту, темноту, закрытую изнутри дверь.

— Я доверилась тебе вслепую, — сказала она тихо, в темноту, не видя моего лица. — Хотя ты меня ненавидишь и мог уронить на каждом шагу. И ты ни разу не уронил.

«Замолчи, — думал я. — Просто замолчи, Соболева, потому что если ты скажешь ещё хоть слово этим голосом, я забуду, что должен мёрзнуть».

— Это называется профессионализм, — сказал я вслух. Холодно. Чтобы не сказать другого.

Соврал.

Конечно, соврал.

Профессионализм — это когда тебе всё равно.

А мне, чёрт возьми, не было всё равнони