Не мой формат - Кира Северина

Я не договорила.

Потому что в дверь забарабанили.

— Соболева, Максим! — голос ассистента, запыхавшийся. — Срочно в студию! Оба! Прямой эфир, экстренный!

* * *

Студия была залита светом. Все уже сидели — семейная пара, Гарик с чакра-девушкой, безразличные.

Артур стоял в центре с лицом человека, которому только что вручили лучший рейтинг сезона.

Марго маячила сбоку, у пульта, и улыбалась так, как улыбаютсяхищники перед сытным месяцем.

Я поняла всё ещё до того, как зажёгся экран.

Поняла по тому, как на меня смотрели. По шепоту, который прокатился, когда мы вошли. По тому, как Макс рядом со мной напрягся, ещё не зная, но уже чуя.

— Друзья! — провозгласил Артур, и голос у него звенел от предвкушения. — У нас сенсация. Прямо во время эфира в сеть вышел материал. Эксклюзив. И касается он… — пауза, наслаждение, — …нашей пары. Нашей любимой пары.

Экран за его спиной вспыхнул.

И там был заголовок. Большими буквами, на всю страну.

«ЖУРНАЛИСТКА ПОД ПРИКРЫТИЕМ: КАК „ЗВЕЗДУ БЕЗ ЗАДНЕЙ МЫСЛИ" РАЗВЕЛИ НА РОМАН РАДИ СЕНСАЦИИ. Автор — Вероника Соболева. Полная версия — на следующей неделе».

А под заголовком — мои фотографии. Старое редакционное фото. Скрин той самой колонки про Макса. И — отдельной строкой, как гвоздь в крышку, — цитата из моих собственных черновиков:

«Объект обаятелен, но пуст. Идеальная пустышка для идеального шоу».

Мои слова. Мой почерк. Написанные сто лет назад, другой женщиной, которая ещё не знала про озеро, про восьмилетнего мальчишку, про то, как он отдаёт лучший круассан.

Студия загудела. Где-то ахнули.

Камера, я знала, сейчас брала крупным планом наши лица — его и моё, рядом, в последний раз рядом.

* * *

— Макс, — сказала я. Тихо. — Макс, посмотри на меня. Это старое. Это я не дописывала. Я как раз тебе говорила, минуту назад, я хотела сама…

Он повернулся ко мне.

И вот тогда я поняла, что такое по-настоящему страшно.

Потому что он не кричал. Не сжимал кулаки. Не делал ничего из того, что делают преданные мужчины в финалах шоу, на потеху восьмой камере.

Он просто смотрел на меня. Спокойно. Издалека.

Тем самым взглядом, которым в первый день, у воды, смотрел на тёмную глубину — как на то, что один раз уже утянуло его на дно.

— «Пусто внутри», — произнёс он негромко. Ровно. — Знаешь, я ведь почти поверил, что ошибся. Что ты тогда написала это сгоряча. — Он усмехнулся, и от этой усмешки мне стало холоднее, чем от любой воды. — А оказывается, это был не приговор. Это былплан. Заголовок. Ты просто ждала, когда я дам тебе материал поинтереснее. И я дал. Целый месяц давал.

— Нет. — Я шагнула к нему. — Макс, нет, всё не так, я передумала, я не отправляла это, я как раз шла тебе…

— Ты как раз шла мне рассказать, — закончил он. — Очень удачно. Ровно перед тем, как это вышло. Какое совпадение, Соболева. Прямо журналистское чутьё. Опередить публикацию на полминуты, чтобы выглядеть честной.

И вот это было хуже всего. Потому что он был прав в форме и не прав по сути, и доказать разницу было нельзя. Моя честность опоздала на полминуты — и превратилась вулику.

— Я нырнул за тобой, — сказал он совсем тихо, так, чтобы не поймал микрофон, только для меня. — На самую глубину. Первый раз в жизни кому-то доверился под водой. А ты в это время держала в руке заголовок.

Он отвернулся.

И ушёл — не громко, не эффектно, без слов на камеру. Просто встал и вышел из студии, оставив меня в свете восьмой камеры, под заголовком с моим именем, одну.

В «решающем моменте».

В том самом ракурсе.

Только в монтаже это будет выглядеть не как любовь всей жизни.

А какразоблачение года.

* * *

Дальнейшее я помню урывками.

Мне было всё равно.

Мне было всё равно настолько, что я даже забыла привычно сострить про себя.

Помню, как Гарик подошёл ко мне — единственный во всей студии — и неловко потоптался рядом.

— Ты это… — сказал он, протягивая мнебатончик. Свою главную валюту. Свой способ сказать то, для чего у него не было слов. — Держи. Ты только не реви. Он остынет и поймёт. Хорошие, они… они сначала мёрзнут, а потом отходят.

Я взяла батончик.

И чуть не разревелась именно от этого — от того, что единственным человеком, который меня не осудил, оказался поплавок, не понявший в этой истории ровным счётом ничего, кроме одного: мне плохо.

Помню голос Артура, бодрый, неуместный, врывающийся в мою катастрофу как реклама в трагедию:

— А на следующей неделе, дорогие зрители, нас ждёт ВЕЛИКИЙ ФИНАЛ! Три пары! Последнее испытание! И, конечно, — он многозначительно понизил голос, — развязка той самой истории, за которой следит вся страна! Останется ли наша журналистка? Простит ли её звезда? Не пропустите!

Развязка.

Они уже продавали нашу боль как анонс.

Конечно. Это же шоу. Это жеконтент. Я сама про это писала.

* * *

Ночью я лежала в нашей — ужене нашей — комнате одна. Снова одна.

Макс не пришёл. Ни в полночь, ни под утро.

Впервые за месяц рядом не было его дыхания, и тишина оказалась куда громче любого скандала.

Я лежала, сжимая в кулаке дурацкий Гариков батончик, и впервые за весь сезон не находила, чем защититься. Ни иронии. Ни «картинки». Ни вала из подушек.

Только правда, которая опоздала на полминуты. И мои собственные старые слова, которые горели сейчас на экранах по всей стране и жгли единственного человека, ради которого я бы их теперь ни за что не написала.

Я думала, что приехала сюда уничтожить его.

А в итоге уничтожила нас.

* * *

Вечер голосования в ту неделю я встретила с одной мыслью: не удивлюсь, если выгонят нас.

И, честно говоря, почти хотела этого.

Чтобы всё закончилось. Чтобы не стоять больше в свете восьмой камеры рядом с человеком, который смотрел сквозь меня, как сквозь чужого.

Хотя «рядом» — это сильно сказано.

Потому что Макс стоял так далеко, как только позволяла сцена.

На самом краю. И всё равно, я видела, ему быломало.

Он бы отошёл ещё. Он бы, кажется, с радостью залез на голову оператору, перемахнул через ограждение и встал где-нибудь в соседнем павильоне — лишь бы между нами было больше воздуха.

Месяц назад этот мужчина по вентиляции лез, чтобы оказаться там, где я. Теперь он измерял