Творящая сны - Юлия Зубарева

Земля треснула внезапно, как перезрелый арбуз. Под Лизаветой просело пятно с вытекшей кровью, и тут же вокруг зазмеились трещины во все стороны, расширяясь и обрушивая в провалы целые пласты закостенелой земли. В рушащемся мире поднялся ветер, завыл, обращая в облака пепла все вокруг, и страшно кричала Ольга, стараясь удержаться и не выпустить руку Лизы из своей. Островок, напитанный кровью и связанный корнями и ростками вечного леса, стремительно падал и одновременно оставался единственной точкой опоры в какофонии хаоса. Навалилась огромная тяжесть воздуха, давления, будто силы гравитации не хотели отпускать окровавленную добычу, желая утащить за собой. Со звуком лопнувшей струны проснулась боль, дернула Лизу сотнями крючков, как рыбу из воды. Каждая клетка ее кричащего и извивающегося тела была пронизана этим обжигающим проникновением. Последний целый кусок мертвого мира рассы́пался прахом прямо под двумя телами, сцепившимися как сиамские близнецы в невесомости, в облаке красных капель.

Лизавету, окровавленную, потерявшую всякое человеческое обличие от разрывающей, выворачивающей наизнанку боли, впечатало в мглистую преграду одновременно с Ольгой в ту же секунду или миллион лет спустя. Время потеряло свою власть: замедлялось, закручивалось водоворотами, прыгало из прошлого в будущее, не утруждая себя подсчетами. Серый туман укутал одеялом, залечил раны, принял сновидицу в мягкие материнские объятия небытия. Она парила, купалась в серебристых потоках, впитывая как младенец молоко, силу и саму суть, границы своего мира.

В сияющем коконе, так и не отцепив руки, рядом плыла Ольга. Пронизанная светом, как шаровая молния, в искристом напряжении заемной энергии, до которой так и не могла добраться сознательно. Они обе открыли глаза, одновременно посмотрев друг на друга. Сросшиеся, соединенные пуповиной катаклизма, что кровью, болью и страхом спаял обеих Ходящих по снам, но таких разных по сути.

— Я есть Мир. Я прошла трансформацию. Ты мне больше не нужна.

Слова не требуются, чтобы говорить внутри друг друга. Как две реки в одном русле смешаны, но не едины. Ольгино упоение обретенным могуществом, и Лиза, что касалась листьев дуба, доила козу и мечтала о собственном доме, а не роли рейсового автобуса между мирами.

— Да провались ты со своей трансформацией, надоела.

Пытаясь освободить руку из цепкой хватки Владелицы источника, Лиза увидела, что сквозь туманную преграду летят вороны. Кеша вернулся.

Пернатое воинство целеустремленно приближалось к двум соединенным фигуркам, зависшим на самой границе.

— Отцепись от меня! Вали со своим источником! — Лиза уже кричала.

Иннокентий, самый крупный, летевший первым, нес за спиной тьму. Еще секунда и черные стрелы, во что превратились птицы со сложенными крыльями, вопьются в обеих.

— Кеша, стой! Это я! — Лиза дергалась в мареве, пытаясь вырваться. Рука Ольги закостенела на запястье. Тело ее сияло все ярче, как будто зажглась новая звезда, обещая сжечь вокруг все живое. Лиза горела вместе с ней. Заемная энергия искала выход из слабого человеческого тела, переливаясь через край, через пуповину сцепленных рук.

Мелькнула мысль: «Он меня не узнает. Мы для него одно целое!»

— Кеша! Иннокентий! Милка-а-а!

Черное пернатое копье воткнулось в грудь Ольги, на секунду погасив белое пламя. Тьма неровной кляксой растеклась по огненному силуэту. Следом падали стрелами остальные птицы, точно попадая в плюющуюся протуберанцами плазму женского тела, гася их собственными тушками и сгорая в этом сиянии. Точно в цель, даже перышком не касаясь Лизаветы. Тьма ширилась, заполняя пустотой, космическим холодом агонизирующую Ольгу и Лизу рядом с ней.

Рука потеряла чувствительность, да и сама Лиза, только что бывшая в неге и безопасности, оказалась на самом краю черной дыры, во что превратилась несостоявшаяся богиня, источник и убийца ворон по совместительству.

— Давай, ты сможешь. Держись.

Она тянула и тянула пальцы к другому краю клубящегося живого тумана, не успевая, не в силах удержать, стянуть все расширяющуюся рану собственного мира. Когда в одно и то же место прилетает раз за разом, даже самые стойкие готовы сломаться. Ей до стойкости как пешком до Китая. Какой из Лизы герой?

Слезы срывались с щек и парили серебряными искорками у лица. Кружило черное воронье перо, что стало талисманом в самом начале пути, из карманов пижамы высыпались и болтались в невесомости пропавшие было вещицы — ключики в чужие сны, а Лиза все тянулась к рваному краю, сама падая в черную дыру, стараясь спасти себя и прекрасный сияющий мыльный пузырь мира.

— Мама! Милка! Бабушка! Ну хоть кто-нибудь… Помогите!

На ладонь лег сухой дубовый листок. Обжег теплом, впитался в кожу и выстрелил корешками из пальцев, цепляясь за края пролома. Подарок. Последняя надежда. Слабенькие, тонкие корешки прорастали, оплетая паутинкой, растягиваясь, лопаясь от напряжения, и вновь пытались затянуть дыру. В эту паутинку как мушки летели Лизаветины сокровища. Как жаль, что их так мало собралось. Не закрыть, не залатать мелочью мироздание.

— Ме-е-е-е-е!

В спину ударила волна теплого, пропитанного запахом молока и шерсти ветра. Милка! Нашла! Добралась до границы ойкумены за блудной хозяйкой в беде. Химера летела не одна. Извернувшись за спину, Лиза увидела все свое дурацкое воинство, поднятое по тревоге. Кто в чем и кто на чем.

На спине козы, раздувшись будто черный меховой шар, орал Васисуалий. Рядом стремительным болидом обгонял химеру дед Василь в парусящихся семейных трусах верхом на штопаном-перештопаном валенке. Ленка в шелковом фривольном пеньюаре размахивала кухонным фартуком, как птица одним крылом, а Ингвар и Дато держались за козлят, будто в упряжке.

— Держись.

Теплая Венина рука схватила Лизаветину руку. Не пожатием, а обещанием, что все будет хорошо. Нелепый хоровод из рукопожатий во тьме протянулся до края дыры. С другого края подмигнул Сашка, приобнял Розу Абрамовну и замкнул наконец провал. Их хватило. Стражи, пограничники, где каждый на своем месте. Вот обнимаются Ванька с Василисой. Похоже, так и заснули вдвоем, не разорвав объятий. Ревет белугой Елена Прекрасная, и счастливо смеется дед Василь, что не выпустил валенка между ног.

— Просыпайся. Ты победила. Теперь все будет хорошо.

Глава тридцатая

Ничего не закончилось

Реанимационная палата в лучшей московской клинике сегодня опустела на одну койку. Все также приглушен свет, и приборы ведут свой неторопливый отсчет чужого времени на соседних кроватях. Пахнет чистотой, антисептиком, пластиком и на самом краешке языка кислым металлом. Будто зал ожидания космической станции, где так ждут путешественников обратно. Вздыхает за ширмой ИВЛ, монотонно попискивают кардиомониторы, и еле слышно, как растревоженные шмели, жужжат блоки питания.

У Лизиной кровати, на тумбочке, стоит забытая в суматохе рамка с