«Шел в комнату – попал в другую…». Статьи и заметки архивиста и комментатора - Ксения Андреевна Кумпан

«Нарцисс» (II, 475)926, написанное Мережковским через год. Сюжет из третьей книги «Метаморфоз» здесь сильно редуцирован: эпизоды о рождении Нарцисса и о неразделенной любви к нему нимфы Эхо отсутствуют, изменена стилистика и просодия – и по сути дела перед нами самостоятельная стихотворная версия древнегреческого мифа.

К отдельной группе гимназических «переводов» и «переделок» следует отнести крупные произведения на былинные сюжеты. Они были написаны Мережковским в пятом и шестом классах, когда на уроках русской словесности изучались и разбирались произведения устного народного творчества. На эти же годы, судя по всему, как раз приходится пик интереса поэта к фольклору и мифологии. Среди его поэтических опусов этого времени, кроме переложения библейских и евангельских сюжетов, сур из Корана, античных и восточных мифов, встречаются также стихотворные изложения греческих и татарских народных легенд и поверий, которые гимназист собирал во время поездок по Крыму, как раз в средних классах гимназии.

Самая близкая имитация былинного текста – «Песня про Илейку да Добрынюшку, про братцев названных» (II, 441)927. Она написана былинным стихом, с использованием былинной лексики, и представляет собой контаминацию нескольких былинных сюжетов о русских богатырях. Автор в то время был в шестом классе, и именно в курсе шестого класса гимназисты разбирали былины об Илье Муромце928. Тогда же было написано и построенное на фольклорных образах, с имитацией былинной просодии стихотворение «Дуб»929.

Если «Песню про Илейку…» можно назвать «подражанием», то к другим текстам на былинные сюжеты это слово применить сложно. Так, невозможно назвать имитацией былинного текста стихотворение «Святогор» (II, 321)930. Хоть оно и имеет подзаголовок «былина» и хоть сюжет его отсылает к тексту былины «Святогор и Илья Муромец», но и ритмически, и стилистически стихотворение, по сути дела, является балладой. Еще большей трансформации подвергнуты былинные тексты о Соловье Будимировиче в стихотворении «Песнь о Будимире» (II, 378)931, которое имеет тот же подзаголовок, но в нем не только не соблюден былинный размер, но и сам текст (контаминация нескольких сюжетов) переработан в сентиментально-романтическом ключе.

И уже чисто литературным переложением является стихотворение «Михайло По́тык»932. Текст былины, под заглавием «Поток Михайло Иванович», мог быть известен Мережковскому из хрестоматии П. Полевого933, которая предлагалась для старших классов Третьей гимназии по программе словесности934. Но Мережковский использует только имя героя былины (в беловом автографе отсылая к былинному названию935) и ее зачин. Сам же мистический сюжет, с языческими мотивом совместного погребения умершей коварной жены-оборотня, по имени Авдотьюшка Лиховидьевна, и ее живого супруга, богатыря Михайло Потыка, осложненный сказочным мотивом сражения под землей со змеем (драконом) и мотивом воскрешения, – все это остается за пределами стихотворения. Зачин же до неузнаваемости модифицирован и олитературен (с отсылкой к эпизоду из «Сказки о царе Салтане» Пушкина). Несколько былинных строк об охоте Михайло оформляются в объемный законченный эротический текст – о любви богатыря и лебедя, предваряющий нарратив известного позднего стихотворения Мережковского «Леда», источник которого имеет совсем другой локус.

МИХАЙЛО ПО́ТЫК

Выезжал Михайло По́тык

По родным степям гулять

И для князя серых уток,

Белых лебедей стрелять.

Богатырь в дубраве едет;

А вокруг Господинь рай:

И цветет, и зеленеет,

И поет роскошный май…

Много гаму в чаще свежей,

Пышет негою цветок,

Жук гудит, ручей лепечет,

Дышит влажный ветерок.

Близко взморье, вечер рдеет,

Орумянилась листва,

Меж стволов сиянье брызжет,

И мелькает синева.

Наконец, простор великий

Весь раскрылся перед ним, —

Вскрикнул, шапку снял Михайло,

Стал глядеть он недвижим…

Сколько красок переливных,

Сколько чудной ширины!

Солнце алое заходит

В лоно синей глубины;

Теплых заводей изгибы

Камышом обрамлены;

И едва-едва-то слышен

Полусонный бред волны…

Видит По́тык по кристаллу

Среброструйных светлых вод,

Величаво колыхаясь,

Лебедь белая плывет.

Лебедь белая в коронку,

В золотую, убралась,

Шея стройно перегнулась,

Грудь высоко поднялась.

Все-то, все в ней так приглядно,

Что не может краше быть.

Захотелося Михайле

Эту лебедь раздобыть!..

«Ты, лебедка, пригодишься

Княженецкому столу!» —

Мыслил По́тык, на тугой лук

Он накладывал стрелу.

Но раздался звук чудесный,

Яркой трелью прозвенел,

Голос песнею небесной,

Изнывая, полетел!..

Это ль голос лебединый?

Полн призывом и мольбой,

Полон былию старинной,

И отрадой, и тоской.

Вон рои прибрежных лилий

Призадумалися вдруг;

И головки наклонили

От блаженства и от мук.

Вон спешит лучом последним

Зорька лебедь приласкать;

Стала звездочка, бледнея,

От восторга трепетать…

Жадно, жадно По́тык внемлет,

Разгорелися глаза,

А уста полуоткрыты,

Блещет сладкая слеза…

И давным-давно скатилась

Стрелка меткая из рук,

На песок скользнул прибрежный

Богатырский мощный лук.

Песня смолкла; По́тык вздрогнул;

В изумрудных камышах

Что-то близко зашуршало,

Заплескалося в струях…

И спрыгнул с коня Михайло,

В воду он ступил ногой.

Встречу лебедь забелела

Грудью выгнутой, крутой.

И коронка золотая

Блещет скатным жемчугом.

И на белых крыльях перья

Отливают серебром.

Лебедь смотрит на Михайлу

И с доверьем, и с мольбой, —

Мощный По́тык устыдился,

Что грозил он ей стрелой…

И взаправду ль это лебедь?

Что же сердце так дрожит,

Новым чувством изнывает,

Рвется, молит и кипит?

Богатырь склонился тихо,

Шею птицы обнял вдруг…

И она, ласкаясь, ею

Обвила его вокруг.

И восторгом, и надеждой

Упоен и опьянен:

«Ох! Рассыпьтесь злые чары!»

Вне себя воскликнул он…

И о чудо! Проскользнуло

Между рук его в тот миг,

Будто тело молодое,

И раздался резвый крик.

Дева юная стояла

Перед ним в нагой красе.

Стан волшебный скрыт стыдливо

В русой, шелковой косе.

Над челом корона блещет,

Губки рдеют и горят

Благодарною улыбкой;

Много чудного сулят!..

А уж в очи кто заглянет —

Тот как раз сойдет с ума:

Так страшит, чарует, мучит

Их синеющая тьма.

Вдруг в лобзании невольном

Их уста, дрожа, слились,

Грудь к груди прижалась страстно,

Руки жаркие сплелись.

Глухоморие пустынно,

Вкруг – немая тишина

Только ночь с небес струится,

Бредит сонная волна…

(II, 463–466)

Кроме былинных сюжетов, для балладных жанров Мережковский использовал и переложение исторических сюжетов,