Роден - Дэвид Вейс

И вот в конце 1871 года умерла Мама. Огюст бесцельно бродил по улицам Брюсселя, заходил в собор, нигде не находя утешения. Если бы он мог посылать больше денег, она бы выжила, укорял он себя. Одиночество стало нестерпимым.

Он требовал, чтобы приехала Роза, пусть тетя Тереза присмотрит за сыном и за Папой, а он пришлет им еще денег. Он не был уверен, что Роза приедет, и очень обрадовался, когда холодным февральским утром 1872 года Роза появилась в Брюсселе. Огюст встретил ее на вокзале с обычной сдержанностью, и на мгновение ему даже показалось, что они вот-вот поссорятся. Роза была в черном — траур по Маме. Он был потрясен, узнав, что Маму похоронили в общей могиле, — у них совсем не было денег.

— А те, что я тебе прислал? — спросил он.

— Папа тоже болел. Тетя Тереза решила, что лучше потратить их на того, кто жив.

— В общей могиле? — Он не мог свыкнуться с этой мыслью. Он был в ужасе. — И ничего нельзя было сделать?

— Мы сделали все, что могли.

— Если бы я знал!

— Тоже ничем бы не помог, дорогой. После твоего отъезда в Париже умерло столько народу! Чего только не было — война, голод, чума, даже богатые хоронили своих по двое-трое в одной могиле. А ведь ты знаешь, в гражданской войне больше всего погибло бедняков.

— Знаю, — коротко ответил он.

— А тебе туго здесь было, Огюст?

— Туго? — Он взял ее вещи, и они вышли из вокзала. — Скульптору всегда туго. Ты хорошо упаковала все мои статуи?

— Да. Они не сегодня-завтра будут здесь.

— Пойдем. Ты, наверное, проголодалась.

— Я изголодалась по тебе. — И, забыв обо всем, она кинулась к нему на шею. — А ты рад, что я приехала, дорогой?

— Мне надо на работу. Нельзя подводить партнера.

Роза растерялась, отвернулась от него.

— Значит, я тебе не нужна?

Он почувствовал раздражение.

— Я прислал тебе деньги на билет. Разве этого мало?

II

Но когда все его скульптуры прибыли в целости и сохранности — она упаковала их точно в соответствии с его указаниями, — он повел ее обедать в самый дорогой ресторан, какой только мог себе позволить, и в тот вечер наконец обнял ее со своей обычной суровой сдержанностью.

Роза шептала ему в порыве любви:

— Мне так нравится твоя борода, Огюст, она придает тебе благородство.

Он улыбнулся. Его заботило, как она воспримет этот сюрприз — длинную бороду, предмет его гордости. Он прижал Розу к себе.

— Я так беспокоилась за тебя.

— И я тоже, милая Роза.

Чего только она ни сделала, чтобы сохранить его работы, и он благодарен ей. Это было их общее дело, оно объединяло их.

III

Иногда Огюсту хотелось обменяться мыслями с другом, и он писал Дега:

«Я был „партнером“ Каррье-Беллеза, он этого так никогда и не признал, хотя я усвоил его манеру.

Теперь я „партнер“ Ван Расбурга. Он подписывает наши работы для Бельгии, я — для Франции. Но сейчас нам удается продавать только в Бельгии, хотя прошло немало времени с начала нашего сотрудничества, так что Родены, подписанные Ван Расбургом, появились тут чуть ли не в каждом доме. Может, и к лучшему. Я этими вещами недоволен, но по крайней мере не теряю техники».

Он обрадовался, получив от Дега быстрый ответ:

«Я бы не стал торопиться в Париж. Правда, Вторая империя теперь почила в бозе, и у нас Третья республика, но трудно сказать, которая хуже. Вторая империя была сильным детищем слабого человека, а Третья республика — слабое детище сильного человека.

Имперская библиотека теперь называется Национальной библиотекой, но, по правде говоря, ничего не изменилось. Если прежде разложение охватывало верхушку, то теперь оно охватило все снизу доверху. У нас был император-демократ, теперь — демократическая империя, и трудно сказать, что хуже.

Я наслаждаюсь оперой, тут все только и говорят об этом немце, Вагнере; считается проявлением высшей образованности относиться благосклонно к этому сыну вражеской державы, но, что касается меня, я не разделяю этого поклонения, как и прежде, я предпочитаю Моцарта».

Огюст удивился, почему Дега не писал об их общих друзьях. Но допрашивать друга не имело смысла, тогда наверняка не добьешься ни слова. Осенью 1872 года Дега уехал в Америку навестить родственников. Огюст вновь написал ему уже летом 1873 года, когда Дега возвратился в Париж.

«Надеюсь, ты остался доволен своим путешествием в Америку, — писал Огюст. — Что же касается меня, то бельгийское искусство, по-моему, находится на гораздо более низком уровне, чем наше. Работы, достойные внимания, можно найти в основном в Голландии, и когда-нибудь я надеюсь там побывать, а пока только здешние соборы служат для меня источником вдохновения. Меня, однако, очень интересуют наши друзья. Я слышал, что им по-прежнему нелегко, что художественные критики, как обычно, страдают от разлития желчи и Салон по-прежнему вешает картины тех, кто им не по вкусу, где похуже, но я все же подумываю о том, чтобы выставиться в Салоне.

Наконец-то я снова принялся за работу и, может быть, скоро создам нечто такое, что привлечет внимание. Я все еще не в форме, слишком много сил отдаю „партнеру“, хотя в этом не его вина. И Брюссель тоже не действует на меня вдохновляюще. Это готическая мешанина, есть тут и несколько интересных зданий, но нет разнообразия Парижа, а резьба по камню в большинстве случаев просто ужасает.

Передай привет Ренуару, Моне и Фантену, если встретишь кого из них. Кажется, я наконец примирился с гибелью моей „Вакханки“.

Мне бы так хотелось куда-нибудь съездить, но Нью-Йорк и Новый Орлеан, где ты побывал, для меня недостижимы, как луна. Самое большее, на что я могу надеяться, — это Италия, через год-два. Так хотелось бы взглянуть на „Давида“ и „Моисея“, пока я сам не превратился в Мафусаила».

Дега ответил только в конце 1873 года. Тем временем желание Огюста посетить Италию особенно возросло, но он не сумел скопить денег на поездку. Да, кроме того, и Ван Расбург не смог бы без него обойтись. Он по-прежнему чувствовал себя, как в ссылке, никак не мог найти достойных друзей. «Видимо, старею, и мне становится все безразлично», — думал он. У него не было планов на будущее. Он представил «Человека со сломанным носом»[43] в Брюссельский Салон 1872 года по совету Ван Расбурга, который был в восторге от скульптуры, и хотя работу одобрили — это было первое его произведение, принятое Салоном, — она не