Роден - Дэвид Вейс

— Что-нибудь случилось? Разболелась голова?

— И очень сильно, Жозеф, — ответил Огюст.

Коллега внимательно посмотрел на него и недоумевающе спросил:

— Вы больны?

— Да, от работы, которую приходится делать.

Ван Расбург пожал плечами и с кривой улыбкой сказал:

— А кому она нравится? — Он с явным отвращением осмотрел просторную мастерскую: полузаконченные статуэтки из глины, многие из них в стиле Каррье-Беллеза; скульптурные портреты в стиле римских патрициев, совсем завершенные, но еще не отполированные; декоративные херувимчики для церковного фасада. — Я примирился. Но мне это не нравится.

— Да, но вы хоть добились признания.

— Ах, вот в чем причина головной боли. — Пятнадцать лет Ван Расбург ждал такой возможности, будет весьма печально, если все сорвется, когда они уже на самом пороге процветания, пусть даже их работы действительно лишены мысли и содержания.

Огюст проворчал:

— Я не то скульптор, не то делец. А на самом деле ни то, ни другое.

— Вас теперь больше уважают.

— Может быть, как дельца. Но никто не знает Родена-скульптора. Что бы мы ни продавали, подпись одна: Ван Расбург, Ван Расбург, Ван Расбург.

— Это так, это так, — быстро проговорил Ван Расбург. — Но разве моя вина, что французы ничего не заказывают?

— При такой спешке я скоро совсем потеряю собственное лицо. Мне надо добиться хоть какого-то признания.

— Дела не так уж плохи, — твердо сказал Ван Расбург. — Средний заработок равен пяти франкам в день; у Беллеза вы зарабатывали десять — пятнадцать в неделю, а теперь триста — четыреста — и можете по-настоящему разбогатеть, если мы расширим дело.

— Нет! — Огюст решительно поднялся. — Так больше продолжаться не может.

Ван Расбург считал себя человеком справедливым, добрым и сдержанным. Роден ведет себя эгоистично и неразумно, — подумал он, — так можно погубить все на свете. Он не должен ему уступать. Однако на работы, сделанные Роденом, был куда больший спрос, чем на его собственные, — они обладали жизненностью и индивидуальностью, чего не хватало его произведениям. Но ведь есть еще и деловая сторона, и за нее отвечает он.

— Вам надо отдохнуть, — вслух сказал Ван Расбург.

— Нет, не то мне нужно.

Но зерно упало на благодатную почву, и Огюст стал прислушиваться к словам партнера. Даже если он будет подписывать собственным именем все свои работы, это не принесет ему известности. Известность может принести только монументальное, значительное и интересное произведение; в противном случае он просто будет биться головой о стену. Потому что не бывает немедленного признания, какие бы ни ходили легенды. И все же эти безликие фигуры погубят его. Огюст испытывал постоянную усталость, раздражение, недовольство тем, что делал.

Ван Расбург предложил:

— А почему бы вам не взять отпуск? Например, поехать в Амстердам? Посмотреть на Рембрандта?

— Нельзя, — сказал Огюст. — Не могу себе позволить.

— У нас достаточно готовых работ. А если не будет хватать, я могу нанять кого-нибудь в помощь.

— У Каррье-Беллеза?

— Можно и у него. Ведь мы платим больше, чем он.

— Наймем копииста, подмастерья, непризнанного, какими были сами, и будем эксплуатировать?

— Мы будем платить. Нет ничего унизительного в том, чтобы быть подмастерьем. Сумеет продавать собственные работы, пусть их подписывает.

— О, как вы благородны. Как тогда, когда подсчитали, что в Бельгии будете продавать куда больше, чем во Франции.

— Я не виноват, Огюст, что Франция такая отсталая страна.

Огюст укоризненно посмотрел на Ван Расбурга, уверенный, что в глубине души его партнер издевается над ним, но Ван Расбург смотрел на него искренне и без тени насмешки.

— Вы очень утомлены, — упрашивал Ван Расбург. — Вам действительно необходим отдых. Умоляю вас, друг мой, пока мы с вами окончательно не поссорились, поезжайте в Амстердам. Вам нравится Рембрандт, и вы будете очарованы им, когда увидите его в Рийксмузеуме. Самые лучшие его работы там. Поезжайте на неделю. То, что будет сделано без вас, поделим пополам.

Огюст, уже сдаваясь, все еще сомневался.

— А в следующем году сможете поехать в Италию. Мы поднимем наши цены.

— А это не уменьшит спрос?

— Не думаю. Огюст, сколько вам лет?

— Тридцать три. — Последние несколько дней, после письма Дега, ему казалось, что он уже глубокий старик.

Ван Расбург достал из кармана сто франков. Подарок на прощание. На путевые расходы. И отмахнулся, когда Огюст начал благодарить. Вернувшись, Огюст будет работать с еще большим усердием.

Вечером Огюст сказал Розе, что на несколько дней уедет в Голландию.

— Деловая поездка, — пояснил он, заметив ее растерянность.

Она спросила:

— А что я буду делать, пока тебя нет?

— Ты будешь присматривать за мастерской. По возвращении я буду больше работать здесь, — сказал он.

Она с трудом сдерживала слезы. Огорченная, испуганная, она прижалась к нему, словно ища у него защиты. Но он не отвечал на ее ласки. Он думал о том, что ему в первую очередь надо посмотреть в Амстердаме.

Огюст уехал на следующее утро. «Вернусь примерно через неделю» — вот и все, что он сказал ей на прощание. Роза чуть не плакала. И за что он к ней так несправедлив? Когда дверь за ним закрылась, она опустилась на колени и молила святую деву о прощении. Будь они женаты, этого никогда бы не случилось, но разве тут ее вина?

Огюст быстро шагал по улице, он боялся, что смягчится и повернет назад, чтобы попросить у нее прощения за свою грубость. В конце улицы обернулся в надежде, что она стоит в дверях, он хотел помахать ей на прощание. Ее не было на пороге, и ему стало досадно, но он ведь сам запретил провожать: не любил сентиментальностей. Это к лучшему, что он не вернулся. Путь лежал и Амстердам, город, где его ждало столько удовольствий.

Глава 17

I

Огюст приехал в Амстердам и сразу направился в Рийксмузеум. Медленно прогуливался он по залам с самой богатой коллекцией картин Рембрандта, какую он когда-либо видел. Он был чуть ли не единственным посетителем музея. Глядя на все это богатство, он думал: собрать бы тут произведения Рембрандта, рассеянные по всему свету. Жаль, что нельзя, думал Огюст, хотя и рад был раньше повидать Рембрандта в Лувре.

Плохо освещенные, тесные залы раздражали его. Многие картины сильно пострадали от времени. Толстый слой лака не мог скрыть трещин; это особенно бросалось в глаза в «Ночном дозоре», главном украшении Рийксмузеума. Краски на картине выцвели и приобрели грязноватый оттенок. Рама была старомодной. Даже некоторые великолепные карандашные наброски покрылись пылью и пятнами.

Он вспомнил Ренуара и Дега, которые не всегда разделяли его восхищение Рембрандтом. Ренуар считал голландца чересчур меланхоличным, а Дега полагал,