Аэропорт отложенной жизни - Алексей Андреевич Корнелюк

найти Арсена. У меня не было его номера. Я даже не был уверен, что если напишу на табло аэропорта «Парень с пауэрбанками, купил ли ты хлеб?», вселенная не ответит мне счётом за парковку. Но купить хлеб мне всё равно было надо. Не для него буквально. Для той части жизни, где обычная просьба не должна становиться вечной могилой.

— Парню из аэропорта, — сказал я.

Лена посмотрела на маму.

— Мам, у нас в семье, кажется, появился новый жанр: посттравматические закупки.

— Пусть сходит, — сказала мама неожиданно.

— Почему?

— Потому что если человек в больнице утром хочет купить хлеб, значит, ему надо не хлеб.

— Спасибо, — сказал я.

— Шапку надень.

— Мам.

— Что мам? Холодно.

Шапки у меня не было. Мама тут же полезла в пакет, достала какой-то старый шарф. Чей? Возможно, отцовский. Серый, колючий, пахнущий домом и шкафом. Я хотел отказаться, но взял. Намотал на шею. Лена усмехнулась.

— Теперь ты выглядишь как человек, который пережил внутренний досмотр.

— Так и есть.

— Я не буду спрашивать.

— Очень мудро.

Я вышел из больницы.

Утро было серым. Не красивым, не свежим, не символически новым. Просто серым, мокрым и холодным. На крыльце курили двое мужчин и женщина в спортивных штанах под пуховиком. У всех лица людей, которые не спали и теперь не знали, что делать с собственными руками. Один мужчина говорил в телефон: «Да пока без изменений». Эта фраза в больничном дворе звучала как плохая молитва.

Я пошёл к ближайшим магазинам. Город просыпался нехотя. Машины шуршали по мокрой дороге, дворник у аптеки гонял грязную воду туда-сюда, на остановке стояла девушка с розовым рюкзаком и зевала так широко, будто внутри у неё тоже была ночь без сна. Киоск с кофе уже работал. Рядом маленький продуктовый с вывеской «Свежий хлеб». Вывеска была слишком оптимистичная для заведения, где в витрине лежали батоны, похожие на уставшие подушки, но выбора не было.

В магазине пахло хлебом, холодильником, дешёвой колбасой, мокрыми куртками и ранним утром, когда продавцы ещё не успели возненавидеть всех покупателей в полный рост. За кассой сидела женщина лет шестидесяти с фиолетовыми тенями на веках и лицом человека, которому жизнь давно не задаёт новых вопросов, только повторяет старые с другой интонацией.

— Вам? — спросила она.

— Белый хлеб. С корочкой.

Она посмотрела на меня с лёгким подозрением.

— Батон?

— Да. Нормальный.

— Все нормальные.

— Это спорно.

Она взяла с полки батон. Потом посмотрела на моё лицо, на больничный пропуск, торчащий из кармана, на серый шарф.

— В больницу?

— Да.

— К кому?

Я мог бы сказать: «Не ваше дело». В другой день сказал бы. Красиво, остро, с мерзким удовольствием. Но сегодня утро уже вымотало из меня большую часть яда.

— К отцу.

Она кивнула. Положила батон в пакет, потом достала ещё один.

— Этот свежее. Только привезли.

— Спасибо.

— Масло надо?

Я хотел сказать нет. Потом вспомнил Арсена, его брата, хлеб с корочкой, мамин термос, Лену у окна, отца, который всю жизнь называл нежность привычкой. Хлеб без масла — это уже слишком по-ветровски.

— Надо.

— Какое?

— Нормальное.

Она усмехнулась.

— У вас всё нормальное. Хлеб нормальный, масло нормальное. Жену тоже так выбирали?

— Плохо выбирал слова. Жену как раз хорошо.

— Развелись?

— Да.

— Значит, слова совсем плохо.

Я посмотрел на неё. Продавщица безжалостно пробила масло.

— Сыр?

— Давайте.

— Какой?

— Нормальный.

— Всё с вами ясно.

Она положила сыр, потом маленькую пачку влажных салфеток.

— Это не пробила.

— Зачем?

— Потому что в больницах всё липкое. И руки, и мысли.

Я хотел ответить, но только кивнул.

— Спасибо.

— Не благодарите. Лучше ешьте. А то ходят потом зелёные, будто сами уже в процедурную.

Я заплатил. Вышел на улицу с пакетом хлеба, масла, сыра и салфеток. Прекрасная добыча героя после ночного путешествия в подземное царство: батон, масло, сыр, салфетки. Ни тебе меча, ни тайного знания, ни золотого руна. Хотя, если честно, человечество чаще спасали именно такие пакеты. Еда, тепло, салфетка, кто-то рядом. Всё остальное обычно слишком много о себе думает.

У больницы я остановился возле лавочки. Достал батон. Он был тёплым. Настоящим. Не мистическим, не из комнаты потерянного багажа, а обычным, магазинным, в прозрачном пакете с кривой наклейкой. Я подержал его в руках и вдруг почувствовал глупое желание сфотографировать.

Сфотографировал.

Кому отправить? Арсену не мог. Не было контакта. Соне? Странно. Лене? Она и так меня убьёт. Я открыл заметки и написал под фотографией:

«Купил хлеб. Белый. С корочкой. Не потому, что мёртвые просят хлеба. А потому, что живым надо иногда выполнять простые просьбы, пока они ещё простые».

Сохранил. Потом открыл тетрадь прямо на лавочке, положил пакет рядом и записал почти то же самое от руки. Ручка снова царапала бумагу, но писала. Плохо тоже пиши. Отец, оказывается, выдал мне не благословение, а техническое задание. В кармане завибрировал телефон. Номер неизвестный. Я посмотрел на экран. Сердце почему-то ускорилось. Принял вызов.

— Алло?

— Ветров? — голос был хриплый, молодой.

— Арсен?

— Да. Вы как?

Я встал.

— Ты откуда взял мой номер?

— Сева дал.

Ну конечно. Сева дал. Мистический сотрудник аэропорта теперь ещё и справочная служба по межчеловеческим связям.

— Он имеет право раздавать мои номера?

— Не знаю. Он сказал: «Если хлеб купишь, позвони». Я подумал, что это странно, но после вчерашнего у меня критерии странного умерли.

Я посмотрел на пакет на лавочке.

— Я тоже купил.

— Что?

— Хлеб.

На том конце повисло молчание. Потом Арсен тихо рассмеялся.

— Серьёзно?

— Белый. С корочкой.

— Я тоже. Только в аэропорту он стоил как крыло самолёта.

— Рус бы оценил?

— Рус бы сказал, что мы два придурка с батонами.

— Возможно, он был бы прав.

Арсен молчал. Потом сказал:

— Я купил. Сел у окна. Съел кусок. И, кажется, впервые за год не почувствовал, что предаю его тем, что жую.

Я не знал, что ответить. Иногда на такие фразы нет ответа, только присутствие. Даже по телефону.

— Это хорошо, — сказал я наконец.

— Да. Я ещё маме позвонил.

— И?

— Она сказала, что белый хлеб вредный.

Я засмеялся.

— Значит, живая.

— Да. И