Аэропорт отложенной жизни - Алексей Андреевич Корнелюк

Писал плохо. Неровно. Местами слишком красиво, местами слишком зло, местами вообще как протокол допроса. Но писал. Через полчаса дверь реанимации открылась. Вышел врач. Я сразу встал.

— Ветров?

— Да.

— Он проснулся. Просит вас.

— Сейчас?

— Да. Но ненадолго.

Я взял зажигалку, тетрадь хотел оставить, потом передумал и тоже взял. Врач посмотрел на тетрадь, но ничего не сказал. Мы вошли. Отец лежал с открытыми глазами. Лицо было серое, но взгляд яснее, чем ночью. Утро, видимо, дало ему не силы, а короткую отсрочку. Иногда жизнь перед самым трудным разговором наливает человеку ровно одну маленькую чашку энергии, без добавки. Я подошёл.

— Мамы нет. Лена увезла её домой на пару часов, — сказал я сразу, чтобы он не искал глазами.

Он кивнул.

— Хорошо.

— Я остался.

— Вижу.

Слабая улыбка. Я сел рядом.

— Хлеб купил, — сказал я почему-то.

Отец чуть нахмурился.

— Какой?

— Белый. С корочкой.

Он смотрел на меня так, будто не понимал, но принимал, что у сына есть свои странности. Возможно, впервые без желания немедленно их исправить.

— Ешь, — сказал он.

— Уже.

— Молодец.

Я замер. Слово было простое. Бытовое. Сказано за хлеб. Не за книгу, не за жизнь, не за драматический разговор. Просто «молодец», потому что ел. Но от него это слово прозвучало как иностранная монета, найденная в старом пальто.

— Спасибо, — сказал я.

Отец закрыл глаза, потом открыл.

— Дома... съездишь.

— Зачем?

Он собирал воздух.

— В кладовке... верхняя полка. Коробка. Синяя.

Я напрягся.

— Что за коробка?

— Для Сони.

— Для Сони?

— Да.

— Ты ей что-то оставил?

Отец смотрел в потолок. Ему было трудно говорить, но он упрямо продолжал.

— Сам сделал.

— Что сделал?

Он повернул глаза ко мне.

— Самолёт.

Я не сразу понял.

— Какой самолёт?

— Деревянный. Маленький. Ей... хотел подарить.

В голове вспыхнула Лиза с игрушечным самолётом без крыла. Синяя наклейка вместо раны. «Шрамы не обязаны быть некрасивыми». Аэропорт, конечно, не отпустил. Просто пересел в реальную жизнь и сделал вид, что он тут ни при чём.

— Почему не подарил?

Отец едва заметно поморщился.

— Кривой получился.

Я смотрел на него и почти ненавидел за это. Почти любил. Почти понимал. Маленький деревянный самолёт для внучки, не подаренный, потому что кривой. Сколько всего в нашей семье не взлетело, потому что кому-то показалось, что получилось недостаточно хорошо.

— Пап, — сказал я. — Ты невозможный человек.

Он слабо улыбнулся.

— Знаю.

— Ты сделал самолёт ребёнку и не подарил, потому что он кривой?

— Да.

— Гениально.

— Дурак.

— Весь в тебя.

Он закрыл глаза.

— Отдай. Даже если... кривой.

— Отдам.

— Скажи... сам делал.

— Скажу.

— И... — Он замолчал, дышал тяжело. — Не исправляй.

— Самолёт?

— Её.

Я не сразу понял. Потом понял. Не исправляй её. Вот оно. Завещание человека, который всю жизнь пытался исправлять сына, потому что думал, что спасает. Теперь, почти без голоса, он говорил мне: не исправляй свою дочь. Подари ей кривой самолёт. Не чинить. Не выравнивать. Не править красной ручкой. Не делать из живого ребёнка нормального пассажира с правильным багажом.

— Не буду, — сказал я.

Отец посмотрел на меня строго, насколько мог.

— Будешь.

Я засмеялся тихо.

— Буду. Но буду возвращаться.

Он кивнул.

— Хорошо.

Врач у двери посмотрел на часы.

— Ещё минута.

Отец вдруг шевельнул пальцами. Я дал ему зажигалку. Он коснулся её, потом оттолкнул обратно ко мне.

— Твоё, — повторил.

— Хорошо.

— Коробка... не забудь.

— Не забуду.

— Пиши.

— Пишу.

Он посмотрел на тетрадь в моей руке.

— Сейчас?

— Да.

— Покажи.

Я открыл страницу, где писал в коридоре. Не хотел. Текст был сырой, некрасивый, местами грязный. Но отец сказал: плохо тоже пиши. Сам виноват. Я поднёс тетрадь ближе. Он читал медленно, глазами, пропуская строки, возвращаясь. Я видел, как ему трудно. Хотел забрать, сказать «не надо», но стоял. На странице была фраза:

«Отец, который всю жизнь не умел говорить, под конец стал выдавать слова так экономно, что каждое приходилось разжёвывать всей семье».

Отец дочитал. Губы дрогнули.

— Нормально, — сказал он.

Я улыбнулся.

— Уже было.

Он посмотрел на меня.

— Лучше.

И закрыл глаза. Я стоял с тетрадью в руке, зажигалкой в кармане, обещанием про кривой деревянный самолёт для Сони в голове и понимал, что сейчас получил от него больше, чем мой шестнадцатилетний внутренний идиот вообще мог представить. Не потому, что отец стал другим. А потому, что он наконец перестал делать вид, что не был живым.

Глава 13. Синяя коробка

Отец уснул после слова «лучше», а я ещё несколько минут стоял рядом с кроватью, как идиот с тетрадью в руке. Врач уже смотрел на меня тем взглядом, которым хорошие врачи умеют выгонять людей без грубости: всё, достаточно, вы получили свою порцию чуда, не жрите сверх нормы. Я кивнул, убрал тетрадь, коснулся пальцами зажигалки в кармане и вышел. В коридоре ничего не изменилось. Те же пластиковые стулья, тот же кулер без стаканчиков, тот же плакат про инсульт, та же женщина с пакетом тапочек, только теперь она уже не спала, а сидела с открытыми глазами и смотрела в одну точку, будто внутри этой точки решалась судьба её семьи. Больничные коридоры не умеют уважать чужие внутренние переломы. Ты выходишь из палаты, где отец впервые за сорок лет сказал тебе «лучше», а коридор говорит: бахилы не забудьте, чай остывает, туалет направо. Я сел на стул и написал Соне:

«Дедушка просил передать тебе одну вещь. Потом объясню. Он сделал её сам».

Ответ пришёл не сразу. Я успел три раза перечитать сообщение и три раза пожалеть, что написал слишком загадочно. Потом экран мигнул.

«Что за вещь?»

Я посмотрел на дверь реанимации. Потом на свою тетрадь. Потом на пакет с хлебом, который мама велела закрыть, чтобы не зачерствел. В нашей семье даже символы надо было хранить правильно, иначе они становились сухими.

«Деревянный самолёт», — написал я. — «Он сделал его для тебя, но не подарил, потому что решил, что он кривой».

Соня ответила почти сразу:

«Он странный».

Я улыбнулся.

«Да. Это у нас наследственное».

Пауза.

«А он красивый?»

Вот он, вопрос.